участок бедноват. Одно время не всё ладилось с напарником, связщиком по таёжному делу.
То оказывался силой не дюж, не здоров, а то и вовсе питок. С таким можно разве что за
столом «зверовать», за рюмкой. А в тайге он – чистой воды халявщик, на хребет другого
надеется. По чуднице-тропе идёт, палку не перегнёт. Зато, за варевом, за столом он первый.
И вот, наконец-то, повезло Ивану. Охотовед предложил занять отдалённый
пустующий участок в верховьях речки. Быстрая эта речка, заломистая, но рыбная. Леса там
добрые, не пожжённые, стало быть – не испоганенные.
Почему там никто из штатников не промышлял? Несколько лет назад стояла в
верховьях геопартия. Народу было людно, шурфовали, что-то взрывали, так что охотникам
места не оставалось. Правда, урону эта партия нанесла больше речке, а не тайге. Когда рвали
омутки, так рыбу они добывают.
Иван отыскал некоторых «работяг» из той партии, досконально опросил их о местах, о
базе. Что там осталось? Есть ли для «вертака» площадка? Оказалось, жильё понастроили, для
охотников сносное. Чуток крышу подлатать, подправить, а дров напилено столько, что
можно годами в руки пилу не брать. Площадку, однако, специально не разрубали, лес для
неё не рубили. Зачем?! Там среди речки ровный галечный остров. На него и высаживались те
геологи. До жилья на угорчике, до «базы» – неширокая проточка. Её осенью в сапогах о
короткими «голяшками» можно перебродить.
И так у него на том месте далее дело пошло: залетает на вертолёте, всё необходимое
за один рейс доставит. К вечеру того же дня кули с провиантом стаскивал на угорчик, и –
начинай готовиться к промыслу. Курорт, да и только! К счастью, геологи не всю рыбу успели
уничтожить, к сентябрю в омутках скапливался хариус. На уху и приваду соболям хватало.
Так что охота задалась на новом месте «фартовая». Особенно в предпоследнем, в ходовом
сезоне. В ту памятную осень в понизовье уродил кедр, «гнуса» – мышей наросло премного, а в
гольцах всё наоборот – стланик отдыхал, и оттого оттуда соболя стали откочёвывать к
Высадившись, как обычно, по своему заведённому правилу – с первым снегом, куда
спешить! Место обжитое, освоенное. Уже таскаясь с мешками через проточку, Иван на
побережном сыром снегу увидел соболиные двухчётки. И много. Зверьки бедовали у воды,
боясь плавиться через поток.
По речке бросило шугу, не лёд ещё и не вода, а что-то среднее, что твоё жидкое и
вязкое «сало». Плыть по такой воде хоть для кого – самоубийство. «Сало», едва его вызнять
над водой, смерзается в комок и топит кого угодно.
Соболя и другие кочевые зверьки набивали тропки у воды в ожидании полного
ледостава или хотя бы проноса крупных льдин, по ним можно неширокую речку перескочить.
Увидев всё такое, Иван понял, что наконец-то то самое, о чём не раз рассказывали
промысловики-старики, о чём пишут в иных книгах об охоте, пришло. Пришёл не какой-то
мифический, а настоящий «фарт». Только бы не опоздать! Не оплошать.
Забросив все другие дела вокруг зимовья, Иван первую неделю по малоснежью,
лихорадочно торопясь, с темна до темна, расставлял капканы. В основном – у воды, на
побережных мысках, под разлапистыми чёрными елями устраивал кулемки. На жердках. В
дуплах. Охотник Иван потомственный и немало наслышан о разных способах ловли зверей,
да и сам уже десятки лет в тайге, в одиночестве. От непутёвых напарников он открестился.
Перво-наперво, на что Иван сразу обращает внимание, ставит ловушку там, где у
соболя ход. У всякого зверя свой ход. У соболя там, где он когда-то хорошо поживился. Где
мыши живут, пищухи, рябчики. Не минует соболёк лесные завалы, россыпи. Там и пожива
для него и запуск – дом для ночлега. Конечно, ещё и другое надо иметь в виду, какая погода
выдастся. Если в октябре зима быстро привернёт, снега наметёт и установится сразу ровный,
до марта, мороз, и ледостав на речке скорый, долго потом приходится добывать то, что
можно взять из тайги при иной погоде.
Какой иной? Именно такая и случилась в тот предпоследний Иванов сезон.
Поначалу, с Покрова дня, снегу в колено бросило. Засиверило знатно, без варежек из
зимовья не выйдешь. Речку «зашуговало». А через пару дней неожиданно ободняло. Дожди
пошли. Днём и ночью. Два дня Иван из зимовья не выходил, пережидая ливни из дождей с
сырым снегом. Иван знал: такая жуткая мокресь не одному медведю не по нраву, когда и
берлогу может подтопить. Зверь выходит и шатуном становится. Бедствие для соболя и
другого зверья – эта сырость!
Мокротой забивает мышиные верховые гнёзда, заливает норки с малым, ещё
молочным, потомством. И ещё один удар – через пару дней ударил мороз. Осевший под
ливнями снег «зачирил». Охотнику по такому «насту» ходить – чистое наказанье! Режет
чирки-обутки и за ноги держит на каждом нетвёрдом шагу. Соболя, вроде бы, радоваться
могут: наст их держит – куда с добром! Беги на все четыре стороны. Но это не совсем так. И
для соболей такой «чир» – беда. Корма: ягодник, мыши – под коркой. Не вдруг достанешь…
Иван оценил: зверёк через два-три дня станет вконец голодный. На любую приваду
пойдёт, только успевай развешивай.
На путиках у него уже стояло более сотни ловушек. Но и этого казалось мало. Он
пособрал всё, что нашел в запасниках. Чинил и ставил на соболей капканы всех имевшихся
номеров, и волчьи, и заячьи.
Понимал: второго такого сезона у него долго не будет!
На девятый день, по поверью таёжному, Иван, забросив за плечи понягу с мешком,
ружьё, пошёл проверять ловушки на первом, береговом путике. Едва ли не в каждой находил
соболей. Двенадцать штук! Упаковал добычу в мешок. Ноша показалась достаточно тяжёлой.
Иван, хотя не слишком-то утомился, вспотел, отёр со лба холодный пот. У очередной
кулёмки сел передохнуть и подумать. Осталось высмотреть на этой тропе ещё два десятка
ловушек. Зверёк подходил и к этой – ближней.
Иван осмотрел ружьё. В патроннике – патрон с пулей.
Мелькнула жадная мыслишка: «А вдруг соболишка прискачет к наживке-рыбёшке?
Успею ли патрон на дробовой сменить?»
Переломил было одностволку, да вовремя передумал: по путикам в эту пору могут
бродить не только охотники. Медведи. С дробовым зарядом от них не спасёшься…
Так как от этого места ближе было идти до зимовья, Иван оставил на суку мешок с
соболями, а сам побежал по путику налегке. Подумал: «Уж куда боле добыча пришлась! На
большее зариться сёдни – неразумно!»
На сей раз правильно рассудил. И пошустрил, не чуя ног. Но что это за «наказанье»? В
следующем капкане Иван увидел живого соболя. Зверёк исступлённо бился, пытаясь
освободиться от железа. Добил его ударом обушка своего ножа.
Соболь первостатейный! Байкалец! Седой! Самый что ни на есть, ценнейший. Этакая
«Однако, вот назатыка, – кольнула догадка, Тринадцатый»!
Подумал так Иван, и снова похолодел в непрошенном ознобе.
Но стоять и мёрзнуть нельзя, нельзя расслабляться, надо бежать, завершать осмотр
путиков. Ещё семь зверьков вынул из других ловушек. В руках не удержать. Хоть и неживые,
а выскальзывают из ладоней, подмышек. «Будто оживают?!»
Пришлось снять одну лёгкую поддёвку – куртку, соорудить нечто вроде мешка.
Завязать бы его верёвочкой? Хотел отхватить конец длинной оборки на обутках – хватился:
ножа в ножнах нет! У Ивана задрожали руки: «Неужто потерял?!»
Для успокоения невольно перекрестился, хотя креста и не носил. Присел в раздумьях:
«Да ладно ли всё такое? К добру ли такой фарт? В иной сезон столько соболей добывал, а тут
– за день! Как картох в огороде насобирал…»
Вспомнил: «Эх, ты, земеля, ножик – то у того соболька лежит, что байкалец!»
В чём и утвердился. Но на душе всё же спокою не было. Радость от привалившей
добычи мешалась с неподвластным смутным беспокойством: добром ли всё такое сегодня
закончится… Не вывернет ли на путик шатун? Иль с ногами что приключится…
Иван укоротил шаг, сдерживая себя, выравнивая дыханье. Особенно в тех местах, где
приходилось лезть по запорошенному снегом валежнику, перебредать через поваленную
деревину, ощетинившуюся ломаным суком – клыком. Почему-то в голову лезли невесёлые
воспоминания, как кто-то, когда-то именно на таком месте и погиб. Споткнулся на мокрой
осине, напоролся животом на сук. И готов! Накормил вороньё…
Такие страхи ещё более усилились, когда Иван подошёл к тому месту, где добивал
«байкальца». И было отчего. Он увидел нож. Не единожды его надёжный помощник выручал,
спасал даже при ночёвке зимой, когда однажды не взял с собой топора, а пришлось коротать
темноту на «сентухе». Бывало, благодаря ножу, добывал из запуска в дупле соболя. И
сегодня его любимый инструмент выручил. Но что это?! Нож лежал на тропе лезвием к
Ивану! Как раз – поднял ногу для следующего неторопкого шажка и отпрянул: «Борони
Бог!» Иван понял, по крайней мере, веруя в такое: «Перешагнёшь остриё ножа, а потом
может произойти непредсказуемое».
Одно уже есть сегодня: небывалая, непредвиденная добыча. Второе подобное событие
для Ивана может быть роковым…
И знак есть – нож! В известном положении.
Бросив соболей, так расценил «знак ножа» Иван, пусть, дескать, грозит он зверушкам,
охотник сделал порядочный круг по чаще и зашёл к своему орудию с рукоятки. Зорко
осматриваясь, реагируя на каждый писк, Иван осторожно, даже ласково, поднял нож и
аккуратно опустил в ножны на поясе. Только после этого перевёл дух. Стал дышать полной
грудью, при подходе, оказалось, минуту или две вообще не дышал.
…В тот сезон Иван вынес из тайги более ста двадцати соболиных шкурок. О своей
необычной охоте, о «фарте», об охотучастке старался никому и ничего не рассказывать. Он и
ранее не отличался многословием. А тут напрочь замкнулся. Знал, было отчего.
Иной промысловик и при меньшем успехе на радостях растрезвонит в кругу друзей, в
застолье о своей удаче. И себе на голову беду накличет. От завистников потом отбою не
будет. Перво-наперво начнут набиваться в напарники. И другого – всякого потом жди…
С другими, в другом месте, Иван знал, и так бывало. На участок связщика не взял,
худое станут чинить. Собаку иль украдут перед самым заходом в лес, иль отравят. А то и
зимовьё порушат, под «туристов» сработают. А более хитрые находят способ умаслить
охотоведа, чтоб он разделил участок у «фартовщика». Велик, мол, он у него,
недоопромышляет, паря… И так разделят, по таким граням, что потом лучше самому от
новых загребущих соседей подалее уходить. Ведь не только для деревни или города
пословица: «Прежде, чем дом строить, узнай – каковы соседи!»
Одним только и делился Иван с приятелями: о ноже. Из головы не выходила худая
примета: «Старики говаривали: нож судьбу верно кажет»… Но чем всё такое ему, Ивану,
может грозить? Нож «показал» опасность, а ничего плохого, кажется, не происходит! Иван,
сдав шкурки в промхоз, хорошо заработал. В почёте оказался, как передовик таёжной страды.
Почести всякие. Правда, не забывая о случившемся с ножом, и тут Иван старался
остерегаться. Как бы неумеренная похвала не уничтожила на его охотучастке «фарт», не
Начальство хотело было послать Ивана на областной слёт охотников, не полетел…на
Собеседники слушали его исповедь о ноже и сочувствовали, искренне советовали
взять в лес другой нож, не этот, опасный теперь. Другие шутили и даже язвили, мол, мало ли
было в старину дурацких предрассудков и суеверий…
…Одна осень, как помнит себя Иван, на другую не походит. Каждый новый сезон
охоты – другие задачи и особенности тоже. Взять ту же Иванову речку. В сухую маловодную
осень истает до ручья, в чирках впору перебредать.… А в другое время – без лодки не
В новом октябре тайга позвала особенно приманливо.
Прилетев на участок, как обычно, Иван споро выгрузил из вертолёта на знакомый
островок мешки с провиантом, помахал треухом пилотам и принялся за работу – таскать
поклажу на бугрушку, к зимовью.
Брод знакомый, многажды промеренный ногам. С закрытыми глазами мог по нему
Иван ходить. Потому подхватил сразу два куля подмышки, да за спиной – поняга с поклажей.
Своя ноша – не тянет!
Но верно, видать, мудрецы китайские говорили: нельзя в одну реку войти дважды.
Перед самым правым берегом, у зимовья, оскользнулся на валуне, завалился с мешками,
зачерпнул воды даже в сапог с длинным голенищем. Что немного озадачило Ивана и
обеспокоило. К Покрову воды в проточке всегда бывало в прошлые годы мало, а тут – уже по
колено! И, похоже, идёт на прибыль! К чему бы такое?
Как бы не залило островок – площадку, там ещё несколько кулей с провизией. Иван
поспешил на угор. В зимовье быстро переоделся, сменив мокрые портянки в сапогах. «Для
сугреву» почал бутылку водки. Налил в кружку, выпил. Водка, что называется, «не пошла».
Даже полкружки не осилил. Но тяжесть в голове занялась. От того, что с утра ничего не ел.
Пока в городе ждали вертолёт, пока грузились, да летели…
Уже смеркалось. Иван оставил в зимовье на столе водку, присел на порожек открытой
двери. «Сугрева» не получилось. Даже в сухой одежде на вечернем сквозняке его знобило.
Где-то в груди не вовремя защемило.
Подумал: «Что же это за слабость такая навалились? Года, видать, подходят…
Не мальчик – на угоры с двумя кулями бегать. И пора бы, пожалуй, с охотой
завязывать. Уж и внуки растут. Жалко, не охотники. Не от охотников – отцов. Так,…по
бутылкам, да банкам стрелки»…
В такие минуты физического послабления и душевного смятения Иван все явственнее
ощущал приближение чего-то тёмного в его судьбе. Будто за всё им содеянное со зверьём
идёт возмездие. Расплата. Она – в потере здоровья. Спину, вон, уже какой раз!
Прихватывало. В почках, доктора доказывают, камни! И то, надо думать, немало грешил
противу живого: стрелял, душил, бил чем попадя беззащитных соболишек… Самый лучший,
байкалец… Тоже ведь жить хотел! По-своему голосил… Пощады просил. А я его? Эх-ма!
Сколько минут он так сидел в невесёлых розмыслах, никто теперь сказать не сможет.
Забота о предстоящем промысле, о договоре с промхозом, о спасенье оставшихся на островке
кулей понудила таёжника на рисковые шаги.
Речка и до него, другими, прозывалась Дурной. Случалось, осенью, а то и летом после
ливня, вода быстро поднималась на два-три метра, сметая в бурном потоке с берегов груды
…Последние кули Иван понёс уже в полной темноте. Остров – площадка уменьшился
до пятачка, где на гальку выплескивалась вода. «Шуга» шуршала по сапогам.
Иван осознал: «Кули надо бросить. А не то погибель!»
Но другая мысль перебивала первую: «С кулём тяжелей! На воде устойчивей».
В последних мешках был тяжёлый провиант, дробь, патроны. Бросать жаль…
Иван вошёл в беснующийся поток по знакомому броду. Но где же, где он?
С каждым новым шатким шагом его сбивало ниже, левее. На глубину. В голове одно:
«Скорее, скорее – к спасительному яру!» Яма! В сапоге вода. «Шуга» достала до мешка
подмышкой, вмиг удвоив и без того нелёгкую ношу. Оступился ещё, и ещё…
Судорожная боль колом ударила по ногам. Спазмы ползли выше, к груди. Иван слабо,
вяло пытался бить по «шуге» руками, В черноте ночи увидел сотни каких-то знакомых
зверьков. Они грудились вокруг. Вцеплялись в руки и ноги. Грызли. Тянули в реку.
Он распознал «своих» соболей, тех, что так нещадно бивал с собаками на деревах, в
капканах. Жёлтые, сивые, чёрные и белые… А потом побежали за ними зелёные, красные,
кровяные… Как «куряжки», тушки зверьков без шкурки. Сотни «куряжек» оставил вокруг
зимовья за годы охоты Иван. И вот теперь, похоже, эти «куряжки» ожили. Холодные,
скользкие, они жадно набросились на своего врага…
…Зимой промысловики с соседнего участка нашли Ивана в заломе ниже по течению
речки. Лицо и руки погрызены норками и соболями. Ноги охотника в болотных сапогах
вмерзли в лёд. Коварная река не захотела отпускать свою нечаянную добычу.
Худая примета
Мы возвращались с дедом Прохором с Яблонова хребта, — ходили туда на разведку ягодников. Результаты похода радовали. Урожай на заветных дедовых местах выдался богатый. Кровавокрасной россыпью усеяла сибирская царьягода широко раскинувшиеся заросли свинячьего багульника, густо багровела крупными гроздями на солнцепеках. Весенние лесные пожары – бич забайкальской тайги, обошли эти места стороной. Не прихватило, видно, цветущую ягоду и последними июньскими заморозками. Славный выдался урожай. Радостно было видеть это изобилие, обещавшее сытую осень лесному зверю и таежной птице.
При всем этом Прохор Астафьевич, пошарив в нескольких местах в траве корявыми пальцами, сделал заключение, что ягода еще не поспела и что недельку-другую нужно со сбором подождать. И вправду, приглядевшись, я увидел, что обращенная к земле сторона яго-дин частенько светилась чуть розоватою белизной, хотя их поверхность, обращенная к солнцу, пламенела багрянцем, а во многих местах уже приобрела темно-вишневый, почти черный оттенок.
После полудня, осмотрев места, мы повернули назад, — в долину Ингоды. Шли молча, не торопясь, дед впереди, я — за ним, глядя, как легко и бесшумно ступали по земле дедовы ичиги*. Каждый думал о своем, отдыхая душой и любуясь красотою забайкальского леса.
Стоял пригожий сентябрьский денек, один из тех, которыми так славится забайкальская осень. Утром, когда шли в хребет, было морозно, на траве искрился иней. А к полудню растеплилось, даже стало жарко. Чистое и бездонное голубело над нами небо, парила земля, в воздухе стоял пряный запах сырого листа, смешанный с запахом еще не увядшего таежного разнотравья. Лес золотился опадающим березовым листом, отливал багрянцем прихваченной заморозком осины. То тут, то там слышался перестук дятлов. Издалека доносился призывный посвист рябчиков.
Дед Прохор упрел под солнцем в черной своей телогрейке и зимней шапке-ушанке. Остановившись у поляны, он снял шапку, предложил отдохнуть. Над лысиной его со слипшимися жиденькими волосенками вился парок.
— Лета! – многозначительно сказал он и, горько вздохнув, принялся подбирать валявшиеся кругом пересохшие сучки.
— И то, — подумал я, — семьдесят с хвостиком, еще бы не «лета», — не без удивления и зависти наблюдая, как быстро и ловко выполнял свое дело дед Прохор.
Достав из рюкзака походный котелок, я спустился к журчавшему невдалеке ключу. Когда, зачерпнув воды, распрямился над берегом, вдруг раздался шум, треск сучьев, и я увидел, как от ключа в кручу наметом понеслась косуля. Я наблюдал за нею, пока она не скрылась в дальних зарослях. — Метров, однако, семьдесят, — подумал я.
Вернувшись, я застал Прохора Астафьевича возле уже разгоревшегося костра. Возбужденно рассказал ему о встрече, отметив при этом, что косуля была далеко – не всякому достать пулей.
— Пошто не достать, — сказал мне на это Прохор Астафьевич, усмехаясь, с очевидным удовольствием наблюдая за моим возбуждением. – Всего-то сто аршин. Езли с сошек, то пошто не взять? Это ноне, — продолжал он, — не стали сошек-то делать. Ленятся нонешние охотники носить их с собой – не удобно, мол.
Я стал расспрашивать его о старых приемах охоты, старинных поверьях и приметах.
— А вот сичас чай поставим, я тебе одну историю обскажу. Он закрепил чайник над огнем, поудобнее устроился на поваленной лесине, возле которой горел костер.
— Это мне бабка моя сказывала, — начал Прохор Астафьевич, — да только давно уж это было, я точно-то все и не помню. Сказывала она, что дедушка мой Парфентий был ох какой бесстрашный, да отчаянный человек. Одно слово – медвежатник! Не один десяток раз на медведя ходил и все с удачей! Не боялся ни черта, ни лешего, нико-во!… И в бога не верил. Все больше верил в свою силу, да удаль.
Вот, значит, раз собрался он на охоту. Один, — без собаки. На медведя собрался. Обычно-то на медведя как ходят: зимой, значит, на берлогу – с собаками, а летом сидьбу на деревьях делают. С ее и бьют медведя-то, — скрадывают*.
Ну, собрался, значит, в тайгу. Стал готовиться. Проверил припас, то, да се, стал винтовку смотреть. Видит, – сошки* разболтались. Стал поправлять, да как-то неловко повернул, одна сошка – «хрясь» и лопнула. Оне, сошки-то, у него для легкости были из листвяка* сделаны, а на концах железны наконечники надеты, чтоб, значит, крепить к стволу, да ловчее в землю втыкать. Ну, изругал себя, конечно, дедушка за таку неловкость. Поправил кой-как сошку-то, тряпицей примотал, – вроде ладно.
А бабка-то увидело тако дело, да и отговариват его:
— Не ходи, грит, на охоту, — нельзя! — Раньшето, ить, поверья всяки были: там, в такой-то день, — в Ильин ли, че ли, — нельзя в лес ходить; в тако-то время – в реке ку-паться; или вот, езли, к примеру, сошка поломается – шибко худой считалась примета. Не к добру!
Дедушка, конечно, и сам про энту примету знал, токо карахтер больно был у него своендравный, — не хотел от свово отступаться, сердился:
— Ну, дак што, грит, за беда, коли сошка изломалась? Да она и не изломалась вовсе, а токо треснула Вот примотаю сичас, — и всего делов… И приметы-то у тебя все каки-то глупы, — это он бабке-то.
Собрался, однем словом. Пошел. Што с им сделаш. Бабка токо спину ему осенила крестом:
— Господи, грит, спаси и сохрани его, неслуха окаянного.
Пришел, значит, дедушка до места, влез на сидьбу, сял. Сидьба это вроде как настил такой промеж дерев. От земли, к примеру, — сажени с две. От медведя, конечно, така высота не спасет. Каво там, — глухо! Все одно – достанет. Однако, езли винтовка справна, стрелок добрый, да с умом, то можно, конечно, и медведя положить. Сидьба-то обычно на солонцах делатца. По нашему солонцы – это куды козы, да гураны* приходят, чтоб, значит, соль грызть. Ну и медведь тоже ходит к солонцам. На их, — на коз то исть. Караулит, значит, — скрадыват.
Ну вот, сидит дедушка, смотрит. Уж за полночь. Ране часов-то не было, — по звездам время узнавали. Примерно, конешно.
— Сижу, грит, — это дедушка потом бабке-то рассказывал, — слышу: в кустах затрешшало. Приготовился, — винтовку скинул, на сошки поставил, снял с предохранителя, жду. Никаво не видно. Вдруг ближе кусты затрешшали – гуран выходит на поляну. Да ладный такой, крупный, рожки на три отростка, – в лунном-то свете хорошо видно. Ну, думаю, надо брать! Я его «хлоп»! А он отскочил, да – «ха-а-ав»! Это гуран-то.
— А Порфентий, — дедушка-то мой, — мимо не стрелял. — Прохор Астафьевич помолчал, подбросил в костер сушняку. – Не было такого. А тут, вишь, ушел гуран-то. Об дерево посарапался и ушел.
— Гляжу, грит, другой идет, и опеть к той же березке. Опеть стал сарапаться об ее. Я его «хлоп»! А он – «ха-а-ав» и опеть отскочил. Я, грит, сижу и думаю: куды же это я стреляю? Сроду так не стрелял.
Еще маленько посидел, – опеть гуран идет мимо соли. Снова, — «хав, хав». Я, грит, его два раза стрелил, — опеть мимо. Он так и убяжал. — Прохор Астафьевич вновь замолчал, поправляя костер. Языки пламени взметнулись вверх, охватывая стенки чайника.
— Вот совсем стемнело, заморочачило*, луны не видать. Дедушка-то и думат: — таперь ково дожидать? Ково я таперя настреляю? Таперь, думат, ночевать надоть, а скрадывать – завтре. Вдруг слышит: с гольца шум. Ближе, ближе. Кусты затрешшали, зашевелились. Выходит медведь на поляну. Стал, и на его, — на дедушку-то, — смотрит.
Хотел дедушка стрелить, – руки не подымаются! Отнялись, и все тут! Ни крикнуть, ни двинуться не может! Как вспомнил про сошку-то, так меня, грит, холодным потом и прошибло! Ну, думаю, — конец пришел!
А медведь как рявкнет, – только лес зашумел, да заухал! И в кусты! А дедушка-то уж нашто бесстрашный был, а тут, грит, не помнит как и с сидьбы скатился, — слетел на другу сторону, да прытяком рванул из тайги до дому, токо так! А, ить, от Сенной пади*-то до нашей деревни верст пять али шесть. Никак не мене! Да ить лесом, — там и листвяг* на марях*-то и гнилой березник, осинник; всяко там: и ломы*, а по курумнику* — багульнику много и ольховых кустов, — трушшоба однем словом. Да ить не по ровному месту, — хребтами! Ты знашь, поди, за Нарымом*-то каки падушки, — круты, да глубоки, о-е-е! Да по темну! Как токо глаза уберег!?
Прибег дедушка к дому сам не свой. А бабка-то ему и говорит:
— А я тебе што говорела, — не ходи, раз сошку изломал. Дак ты пошел, не послушал меня, ишшо и шаперился. Ты пошто такой-то?
Назавтре дедушка встал поране. По-тихому за деревню отошел с винтом*. В пятнышко на березе стрелил, — куды метил, туды и попал. Стрелил еще раз, — опеть ладно!
Чайник закипел. Ключем забурлившая вода полилась через край в костер. Головешки зашипели, извергая клубы пара. Дед Прохор встрепенулся, расторопно подхватил чайник руковом телогрейки, снял его с поперечины, поставил на траву возле костра. Всыпал заварки, придвинул чайник поближе к горячим углям. Потом, посмотрев на меня, закончил:
— А сошки-то с той поры дедушка стал пуще глаза беречь. И с бабкою, когда та ему выговаривала, перестал спорить. Все больше молчком. Но, конешно, все одно, — делал по-своему.
Прохор Астафьевич замолчал, занявшись чайником. Разлил чай по кружкам. Не вставая с лесины, наклонился, сорвал горсть брусники вместе с листом, — бросил в кружку. Потянул носом парок. Удовлетворенно крякнул. Зашвыркал, отпивая мелкими глотками горячий чай.
Почаевали. Молча собрались, погасив остатками чая угасающий костер. Двинулись вниз по тропе. Метров через двести вышли на голый, открытый ветрам и солнцу увал. Взору открылась широкая долина. На том ее краю, у подножья горной цепи, искрилась под солнцем, голубела, извиваясь, Ингода. Вдоль реки тонкой серой лентой лежал Московский тракт. Мелкими цветными букашками ползли по нему автобусы, грузовики, разномастные легковушки. От тракта в сторону Яблонова хребта ветвились проселочные дороги. По одной из них пылила в хребет вереница легковых автомашин.
— Ну, потянулася саранча, – хрипло проговорил дед Прохор. Я вмдел, как взгляд его уперся в пыльные хвосты проселка. – Сатана бы их забрал! Он в сердцах плюнул и отвернулся.
В голосе деда звучали неприязнь и осуждение. Выражение лица его было непривычно жестким, незнакомым. Я понимал его досаду. Досаду на то, что они, эти люди, вот так легко, шутя покрывают на моторах лесные километры, без особого труда забираясь в самые глухие, заветные места. А особенно за то, что они едут брать недоспелую ягоду, едут, торопясь опередить друг друга. Прохор Астафьевич знал уже, как будут эти люди торопливо сновать по лесу, обирая самиые богатые участки, безжалостно вытаптывая и давя колесами все остальное. А потом в городе будут выдерживать ягоду в темных чуланах и кладовках с тем, чтобы, когда она «дойдет», торговать ею на рынке, выдавая за полноспелую царицу забайкальской тайги.
— Эх люди, люди! – с горечью вздохнул дед Прохор, вскинул на плечо котомку и не оглядываясь зашагал вниз по тропе.
Словарь малознакомых слов и выражений
— ичиги – легкие и мягкие охотничьи сапоги из свиной кожи;
— у восточно-сибирских охотников было заведено привертывать к винтовкам длинные рогульки – сошки, с которых гораздо точнее можно было стрелять пулей. И хотя сошки эти составляли немалую помеху при переходах и верховой езде и довольно значительно увеличивали тяжесть оружия, обычай этот держался многие десятилетия, сохранившись кое-где даже до наших дней;
— скрадывать – караулить:
— листвяк – лиственница;
— гуран – дикий козел;
— заморочачило – от «морок» – дождливое облако;
— голец – гора (сопка) с голой, обычно – скальной вершиной;
— падь – междугорье, ущелье;
— листвяг – местное название чистых листвиничных лесов;
— ломы – завалы леса в тайге, образованные нагромождением упавших друг на друга деревьев после лесного пожара или бури;
— курумник – крупноглыбовые каменистые осыпи;
— Нарым – название ключа (ручья);
— марь – заболоченное редколесье, бугристое, кочкарное болото;
— винт – винтовка (местн. жарг.).