Древние охотничьи обряды сохранились до наших дней, их используют и охотники XXI века. Правда, приобрели они более рациональный, осмысленный характер. Особенно это относится к обрядам над оружием и одеждой. В их основе лежит многовековой опыт человека, приспособившегося к тонкому чутью зверя. Как и в древности, оружие и одежду натирают пихтовыми или еловыми ветками, капканы вымачивают в хвойных настоях. В старину капканы, сети и иные охотничьи приспособления не держали в жилом помещении, оберегали их от запаха жилья. Точно так же обстояло дело и с запретами по отношению к женщинам. Накануне выхода на охоту охотники не вступали с ними в интимные отношения. Существовал даже запрет мыться в бане после женщины. «Охота — чистое дело, дичь любит только чистого человека»,® характерное выражение охотников Чердынского уезда. Эти запреты и меры предосторожности, конечно, сегодня не в ходу. Однако и ныне после неудачной коллективной охоты первое, о чём спрашивают друг друга охотники: «Кто согрешил?» Так что живы в нас традиции старины.
Пермяки-охотники имели при себе письменные талисманы-заговоры. Кроме письменных заговоров у многих охотников были магниты, то есть куски магнитного железа. Пермяк-охотник был уверен, что магнит будет притягивать к нему птицу и зверя.
В одном из записанных заговоров были такие просьбы: «. .на белом острове стоит Святая Апостольская церковь, стоит сырой дуб, на том сыром дубу сидят двенадцать Апостолов, я раб божий (имя просителям Ю.Н.) приду поклонюсь и помолюсь от лица до земли, пойдите и молите вы к самому истинному Христу просите и молите у самого истинного Христа. Сам истинный Христос отворил бы свою тёплую пазуху и выпустил зверей шалучих: заокованных лисиц чёрных, красных, пуристых зайцев, черноухих кривоногих и косолапых горностелей, чернохвостых рысей, коротколапых росомаг и широколапых.» и далее идёт конкретная просьба, чтобы апостолы помогли гнать зверей к ловушкам охотника.
Охотничий быт нашёл отражение не только в живописи, литературе, но и в устном народном творчестве. У охотников Пермского края в старину были в ходу охотничьи загадки. Вот некоторые из них:
С кривого дерева тетерева теребят. (Прядение)
С носом и хвостом, а не живой. (Лодка)
Без рук, без ног на дерево лезет. (Выстрел)
Про маленьких детей говорили: «Шестимесячная девочка видит на расстоянии, равном длине веретена, а мальчик — на расстоянии длины ствола ружья».
Множество поговорок и пословиц сочинили пермские охотники в течение ни одного столетия. Вот некоторые из старинных охотничьих пословиц и поговорок:
В лесу, воде всякого богатства много.
На гостей израсходуешься — вернёшь на охоте.
В дальний лес без жакана не лезь.
Работящему человеку бобры-соболи сами в дом идут.
Зайца собака гоняет, а зайчатину ест её хозяин.
Тощую белку и телёнок облает.
Лучше с хищным зверем жить, чем с плохой женой.
Только заяц своих детей после рождения оставляет.
Лось велик, но и он спотыкается.
Ружью поклонись — оно нас кормит.
Не подстрелить, так и не оттеребить.
Не убить бобра — не нажить добра (или не видать).
Не всякая пуля в кость да в мясо, иная и в поле.
Не всякая пуля по кости, иная и по кусту.
Убил бобра, а не нашёл добра.
Поехал было в лес, да попался навстречу бес.
От волка бежал, да на медведя попал.
Хочет лося за рога поймать, а он в лес.
Метил в ворону, а попал в корову.
Метил в цель, а попал в репъ.
Метил в тетерю (тетерева), а угодил в сук.
Пошёл на охоту, да засосало в болоте.
Искал ножа, да напоролся на ежа.
Много желал, да ничего не поймал.
— «Медведя поймал!» — «Веди сюда!» — «Да нейдёт!» -«Так сам иди!» — «Да не пускает!».
Что у волка в зубах, то Егорий дал (покровитель зверей). Счастлив медведь, что не попался стрелку, и стрелок счастлив, что не попался медведю.
Белый лебедь серому гусю не товарищ.
Волка сколько ни корми, а он всё ладится в лес. Всякая птица тепла ищет.
Всякая лисица хвалит свой хвост.
Дикая собака и на бога лает.
Заяц скор, да есть не спор.
Кто ленив, тот сонлив.
Маленькая собачка до старости щенок.
Медведь не умывается, да люди боятся.
Медведь дожидает того, как бы содрать кожу с кого. Не убьёшь медведя незаряженным ружьём.
Не рой ямы другому, сам в неё попадёшь.
Парень маленький, да удаленький.
Пуганый зверь и воробья боится.
Свинья не родит бобра, а всё в себя поросёнка. Сколько зверя ни корми, он всё в лес бежит.
Собака хватает, да сыта не бывает.
Собака рвёт, да сыта не живёт.
Утки да рябки — потеряй деньки.
Охотничьи наблюдения отражены во многих народных приметах, например:
Гуси летят высоко — выпадет снег.
Если много рябины, много будет и рябчиков.
Если ветер дует порывами с разных сторон, погода переменится.
Появление зайцев в большом числе предвещает год голодный, равно как и появление тетеревов в течение осенних месяцев на хлебных кладях.
Если охотник не желает своему собрату удачной охоты, он обламывает вершинку первого попавшегося дерева
Куржак на деревьях в зимнюю пору — к урожайному году.
Галки и вороны с криком кружатся в воздухе — к ненастью.
Если дождь или снег пойдёт с утра, то будет идти лишь до обеда. Дождь же, начавшийся с обеда, затянется на весь день и на всю ночь.
Собаку видать во сне — к добру.
Если гуси летят осенью низко, осень будет плохая, высоко — хорошая.
Если утки весною жирны, год будет хороший.
Велика была сила охотничьих заговоров и магических молитв. У промысловых охотников севера Пермского края (Чердынского и Соликамского уездов) был и свой «святой» охранитель охотничьих собак — Св. Христофор. Он изображался на иконах и фресках в виде человека с собачьей головой. В Никольской церкви посёлка Ныроб можно увидеть настенную роспись, на которой изображён Св. Христофор. Подобные изображения можно было увидеть и в других церквях Чердынского края. Обращение к святому с молитвой о здоровье и хорошей работе собак считалось обязательным перед выходом на охотничий промысел.
Коми-пермяцкие охотники считали своим покровителем божество Войпер (Войпель) — Северный Пер. Вероятно, и имя легендарного коми-пермяцкого героя-охотника Пере-богатыря связано с культом Войпера.
Древние люди Пермского края верили, что существуют особые люди, которые могут принять звериный образ при определённых колдовских условиях. Но человек, принявший облик какого-то зверя, сам становится тем же зверем. В одной сказке рассказывается, как сноха выследила превращение свёкра в медведя и вслед за ним тоже превратилась в медведицу. Свёкор поучал её: когда охотники убьют его и снимут с него шкуру, она должна расстелить эту шкуру и перевернуться на ней через голову. Когда сноха проделала всё это, ей удалось вновь обрести человеческий облик.
Особые отношения выстраивались у охотников с лешим. Приведём один из сюжетов, рассказанный чердынским охотником:
«Охотник в охотничьей избушке. Один. Ночью. Вдруг собака под меня ночью идёт и всё. Заходит ночью мужчина с бородой, сам небольшой, плюгавый такой. Собака смелая, а тут — под лавку и сидит там. Он говорит: «Не бойся меня. Ничего не сделаю». Ну тут я понял, что это лесной человек.
— Кто такой? — спрашиваю.
— Я твой друг. Ты меня не знаешь.
Запомнил только, что шапка, как колпак. Больше ничего не помню, переволновался.
— Ну удачи тебе сказал, — охоться.
— Леший и лесной человек — одно и то же.
— Ну так-то сказать так, но леший — это леший, а лесной человек, он с охотниками разговаривает. Назвать лесного человека лешим — проявить неуважительное отношение к нему».
Существовали своеобразные охотничьи запреты. Например, нельзя никому говорить, что идёшь на охоту, иначе не будет удачи; нельзя хвастать добычей, иначе в следующий раз останешься без добычи; нельзя громко разговаривать в лесу, иначе на тебя выйдет леший.
Особо почитаемой была охотничья этика. Старый вишерский охотник поучал: «В охотничьей избушке всегда можно переночевать, если даже нет хозяина. Там есть всегда сухие дрова, можно найти соль, сахар, сухари. Утром всё приберёшь и уйдёшь. Оставь хозяину, что осталось, консервы какие-нибудь».
Очень строгие правила существовали при использовании охотничьих угодий. Охотники говорили: «У каждого свои угодья. Я тут охочусь, ты не суйся. Ставили самострелы. Попадёшься — прострелит насквозь и всё».
Профессиональные охотники жили, как правило, обособленно от других людей. Они, как и колдуны, кузнецы, мельники, составляли особую группу людей, закрытую от других людей касту.
Считалось обязательным, чтобы молодой человек, посвящённый в охотники, женился на дочери учителя-охотника.
О некоторых своеобразных особенностях охоты на лося или оленя поведал охотник из селения Мясная: «Мой отец никогда в лесу лося не убивал. Тяжело же нести. Всегда к дому пригонял».
Существовали различные способы порчи охотничьего ружья, например, заговоры. Бывали случаи, когда конкуренты применяли магические приёмы для нанесения ущерба охотнику. Чаще всего с использованием заговоров. Приведём некоторые примеры, рассказанные вишерским охотником.
Чтобы навредить охотнику, его конкурент приговаривал, глядя на окладную (нижнюю) жердь в огороде: «Ходи, охотник, как поп ходит с кадилом!» Считалось, что в этом случае охотник никого не убьёт и принесёт лишь кухту на плечах (снег с ветвей деревьев). Подобными заговорами также пытались либо испортить ружьё, либо отвести птицу от охотника.
Вполне естественно, что появились заговоры и в противовес. К примеру, чтобы сохранить ружьё от порчи, необходимо было промыть его мылом, намазать ствол солью с сажей из печного чела и прошептать:
Чур мой, на сорок первой!
Как мать сыра земля неурочится,
Так бы и моё огненное ружьё С белыми зверьми и летучими птицами Неурочилосъ во всё лето и осень-матушку.
По другой версии, от всякой птицы и зверя должно взять по три капли крови и проглотить их, столько же пустить в ружьё и произнести те же слова. От неудачи при охоте необходимо было встать на пяту правой ноги.
А вот такой заговор произносили при установке капканов для ловли зайцев: «Как матушку-землю не видно и не слышно, и духу от ие никакова нет, так мою милую снас(т)ъ не видно и не слышно, и духу от её никакова нет. Бежали бы зайцы своими следами, бежали [ бы да скакали прямо в мою милую снас(т)ъ попадали! Не урочъся, заяц, не урочься, моя милая снас(т)ъ!» (Капкан натирается перед установкой (иногда подкуривается) сором, остающимся после метения избы. Иногда капкан натирается пихтовой мочкой и затем посыпается снежком). (Сохранена орфография исторического документа).
В целом, сохранившиеся элементы охотничьих мифов архаичны, но они активно бытуют и в наше столетие.
Охота и охотничьи обряды народов коми
Охотничьих обрядов у коми-пермяков было множество, но о них мало кто, кроме самих охотников, знал, а ритуалы совершались скрытно. Правда, артельные охотники перед началом лесования устраивали коллективный обряд, но опять-таки в укромном местечке, в стороне от любопытных глаз.
В прошлые века такие сходки-обряды совершались, главным образом, северными коми-пермяками, жителями бывшего Чердынского уезда, где жили государственные крестьяне. Южные коми-пермяки, являясь крепостными Строгановых, почти не охотились.
У значительной части промысловиков традиционной была охота на пушного зверя. Реже добывались олень, лось, медведь.
Начало сезона совпадало с началом зимы, то есть когда выпадет снег, замерзнут реки, а зверье «оденется» в зимние шубки.
Охотники были хорошо приспособлены к цикличности природы, помнили о природных капризах и старались даже предугадать их, наблюдая за теми или иными календарными явлениями, опираясь на приметы и советы бывалых людей. Примечали: если выпал обильный снег, но на талую землю,— это временное явление, снег еще растает; если еще и снега нет, но заяц-русак начал белеть,— жди снега.
Древние люди были очень суеверны и осторожничали в своих начинаниях. Путем некоторых магических действий они пытались предугадать, удачной ли будет дорога, работа, охота.
Герой иньвенских преданий Кудым-Ош перед дальней дорогой или началом охоты подносил дары своим богам и пытался узнать, что его ожидает впереди. С этой целью он стрелял из лука в специальный пас — мету на дереве. Считалось, что если стрела угодит в пас, то людей ждет удача. Если же стрела пама пролетит мимо паса, считалось, что задумка людей не угодна богам, значит, на этот раз лучше остаться дома, а не рисковать.
Язычники Верхней Иньвы перед охотой, как гласит предание, ходили к священному дереву Сырчик-пичиккэз. Они подносили дереву дары и просили его об удачной охоте. Это дерево, говорят, считалось как бы покровителем, заступником людей от всякой нечисти и других напастей, что мешают охоте.
Кочевцы рассказывают легенду о «чочком йбра» или «чочком кор» (белый лось или белый олень), который выходил к охотникам для того, чтобы его убивали и приносили в жертву богу Ену — верховному божеству язычников коми. Этот акт, возможно, являлся межродовым или межплеменным праздником жертвоприношения. Со временем этот обряд утратил свое первородное значение и назначение, превратившись в праздник хлеборобов с принесением жертвы богу быка (обряд быкобой).
Но если исходить из поверий древних охотников, то белый лось предназначался не Ену, а другому, тоже очень влиятельному божеству таежных жителей — Вдрпелю (вор пель — лесной бог), от которого всецело зависела охота на зверя и птицу. Со временем это могучее божество было низведено до ранга нечистого и стало называться Вбрись (лесной, леший), который также считается хозяином всей лесной живности.
Это поверье породило массу всевозможных быличек, до сих пор распространенных в народе.
Еще в начале XX в. какой-то древний обряд совершали гайнские охотники, собираясь в урочище Вадбркуа дважды в год—весной и осенью, перед началом охоты. Подробности этого обряда неизвестны, но, как утверждал житель пос. Г айны П. Д. Харин, на эту сходку приглашался знахарь. Он, возможно, подобно сибирским шаманам, был главным действующим лицом творимого обряда. И, безусловно, он был знатоком и хранителем охотничьих заветов и заговоров, а также знал и некоторые ухищренные способы лесования.
П. Д. Харин помнил рассказ своего дедушки, который охотился луком со стрелами. При этом у охотника имелся напарник, который следил за полетом стрелы и подбирал ее, если она не попала в цель.
Тот дед-стрелочник, хотя и не был большим охотником (в артели не входил), но лук и стрелы тоже умел заговаривать и даже заманивал зайца в ловушки-петли из конского волоса.
Его заговоры были самые примитивные, но старик, видать, крепко верил в их магию. Вот заговор на ловлю зайца петлей:Мягкошерстный, солнцеглазый, не сворачивай в сторону, назад не ходи, не прыгай поверху, а иди прямо в свою дыру, в мою кладовку.
Перед заговариванием ловушку обтирали пихтовой веткой.
У гайнских и косинских охотников, как утверждают старожилы, существовал обряд подготовки охотников к отстрелу медведя.
Обнаруживший берлогу медведя охотник идет к бывалому медвежатнику. Тот, кроме сообщившего, берет еще одного надежного охотника, и совершается сговор. О своем сговоре и замысле они не сообщают даже членам семьи, чтобы «сам» не догадался.
Готовятся к этому три дня: в первый моются в бане; во второй старший варит кашу из репы или брюквы и выставляет на ночь во двор, чтобы наутро, еще до рассвета, узнать, понравилась ли каша «самому». Об этом может узнать лишь один старший и решить: идти на медведя или отложить на другой день. Утром третьего дня, помолившись Богу, еще затемно, чтобы не встретить людей, отправлялись в лес.
На медведя ходили только с заговоренными или освященными в церкви ружьями и рогатинами.
В д. Цыпушата Кудымкарского района рассказывали о том, как опытный медвежатник, который «взял» одиннадцать медведей, на двенадцатого пошел с новым, не заговоренным ружьем — и пал жертвой зверя. У него было по шесть пальцев на руках, а такого в народе считали удачливым охотником.
«Меченым» Богом и урожденным зайчатником в с. Пешнигорт слыл старик по прозвищу Кузнеч Ваню: у него на больших пальцах рук были «заячьи» ногти. Он очень искусно пользовался петлями на зайца и силками дзуг, лдч на рябчика и тетерева.
Есть мнение, что настоящим охотником рождаются и им бывают только мужчины. Но в Г айнском и Юрлинском районах в 70-е годы XX в. профессиональными промысловиками были и женщины: видать, и им судьба или, как говорили наши деды, Ен даровал вор шуд — лесное счастье.
Жители с. Чураки рассказывают, что в их лесных угодьях еще сто лет назад было столько рябков, что не только сетями да силками ловили их, а даже палками сшибали. И, естественно, пельмени делали не из какой-то говядины, а только из рябчика.
Считалось, что жизнь охотника была полна опасностей и всяких неожиданностей и надо было быть всегда начеку не только в лесу, но и на дороге-тропке, и дома. Оберегались от злоумышленника, от его уроса и порчи. Колдун мог испортить как самого охотника, так и его орудия ловли, ружье. Чтобы не случилось уроса или сглаза, охотник при встрече с незнакомцем зажимает руку в кулак или делает кукиш и произносит про себя: Тун-еретик, я поясом опоясался, ножом оградился, железом закрылся. На твой зуб — камень, на твой язык брусок. Лучше не ввязывайся, лучше отвернись.
С приходом в край православия постепенно менялись структура и форма заговоров и словесных оберегов: простенькие и коротенькие, но весьма емкие, тексты язычников переплетались с более пространными и слаженными русскими текстами, где всегда присутствует религиозная тема, фигурируют святые. Вот их образцы.
Налесование. Встану я, раб божий (имярек), перекрестясь, пойду, благословясь, из дверей в двери, из ворот в ворота в темные леса, где водится всякий зверь и всякая птица: куница, лисица, белка и норка, волки и рыси, бурые медведи, глухари и рябки. Помолюсь я, поклонюсь я святителю Николаю Чудотворцу: Николай Чудотворец! Пошли на мою ловушку мерлушку, чтобы мою ловушку никакой зверь не обошел, а шел бы прямо той дорожкой, на которой моя ловушка. Святой Николай Чудотворец! Помолюсь я тебе: сохрани мои ловушки от всякого недоброго человека, моей дорогой идущего или мимо проходящего. Ключ—мой язык, замок—мой рот. Аминь.
От уроса ружья. Пойду я, раб божий (имярек), с ружьем в темные леса бить и стрелять зверей и птицу лесную, птицу водяную. Чтобы ружье мое не испортилось, помолюсь я, покорюсь: Спас-Спаситель, Микола многомилостивый, святые апостолы Петр и Павел, избавьте мое ружье от уросов, от призоров, от одноглазого, от косоглазого, от черноглазого, от лиходея, от девки-чернявки, от проходящего и дорогу переходящего, чтобы ружье они не могли изурочить и испортить. Слова мои не на ветры буйные, не на реки быстрые, а на мое хорошее ружье! (Плюнуть три раза.) Ключ — мой язык, замок — мой рот. Аминь.
Но ружья охотники заговаривают не только от уроса и порчи, что исходят от зловредного человека. При некоторых обстоятельствах охотник бывает сам зловредным, старясь напакостить своему брату-охотнику. Такую пакость мог сотворить сам охотник или же имело место заказное действо. Цепь этих предприятий—корыстолюбие, конкуренция или какая-нибудь месть. Имелся заговор и на этот случай.
Как заговорить ружье товарища. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
Помолюсь я, раб божий (имярек), Николе Чудотворцу, Семену праведному: Никола Чудотворец и Семен праведный! Чтобы мое ружье всяку кичу било и ранило, будь она близко ли, далеко ли, а у моего товарища оружие стреляло бы, но в кичу не попадало — пух да перья вышибало, а кичу не убивало. Мои слова крепки и лепки, крепче камня-булата. Не на камень и не на кирпич, а на ружье моего товарища. Ключ во рту, а замок на небе у Николы Чудотворца и Семена праведного. Аминь. Тридевяти аминь!
Как ни странно, но этими и им подобными заговорами пользуются и современные охотники. И, конечно, как и их предшественники, они придерживаются многих примет, обычаев и поверий.
Бывалый охотник, например, никогда не возьмет щенка бесплатно, даже от своего отца: за него давали шкурки белки, горностая, бурундука или хотя бы крыло утки или лапку зайца, которыми в деревнях подметают шесток. Теперь, правда, в ходу другой обычай: одарить хозяина щенка ста граммами водки или самогона, бутылкой пива или деньгами.
До сих пор существует поверье, что лайка с большой охотничьей страстью бывает лишь «четырехглазая», то есть над глазами имеет заметные пятна другой окраски.
Уходящий на несколько дней и даже недель охотник берет с собой не только еду и припасы, но и разные обереги. Ими могли быть маленькая иконка, медвежий клык или коготь, гумага (бумага с текстом заговора или молитвы).
Язычники в качестве оберегов, очевидно, использовали культовые металлические скульптурки, цветные или необычной формы камешки.
В дальних охотничьих угодьях у каждого единоличного охотника и артели была своя избушка, кладовая для хранения продуктов и шкур — чом, тшамъя.
Охотничьи обычаи зафиксировали ряд запретных моментов и требований, несоблюдение которых было чревато серьезными последствиями.
- Вот некоторые из них:
- Во время охоты не сквернословят.
- В лесу не поминают «самого хозяина».
- В избушку не заносят живую тварь.
- Не похвалятся удачной охотой.
- Не устраивают нодью под пихту.
- Охотники верят в разного рода приметы, например, в такие:
- Птица садится на человека перед несчастьем.
- Мышь и ящерица лезут на человека — не к добру.
- По избушке белка прошлась — к пожару.
- В дальнюю дорогу отправляются при закрытой печной трубе.
Об охотничьих суевериях
Из журнала «Охотник», № 3, 1929 год
Иллюстрация из архива Петра Зверева
Суеверия промысловых охотников зародились в глубокой древности, К сожалению, до сих пор в пределах СССР на них не обращали достаточного внимания, хотя этот материал имеет большое общественное значение. Работа пишущего эти строки в Карелии, в Коми области, на Русском Севере (Северо-Двинская губ., Архангельская губ. и т.д.) и в некоторых других местах дала материал, в большинстве случаев неизвестный литературе.
Приведем для образца запреты, которые налагались (а на севере, в Калерии, и до сих пор налагаются) на выходящего лесовать охотника.
За все время пребывания в лесу охотник не может иметь полового общения с женщиной; не должен стричь ногтей и волос; никому не должен давать руки или позволить дотронуться до своего ружья или охотничьих припасов и, наконец, обязан приносить домой все, что захватил, идя на охоту.
Перед отправлением в лес на промысел была обязательна баня, в которую охотник шел первым и где парился свежим, не бывшим в употреблении веником. По выходе из бани он чаще всего ел из отдельной чашки и спал отдельно от своей жены.
Кроме того, из подполья бани бралась земля, зашивалась в мешочек и прикреплялась к шерстяному поясу (старые карелы до сих пор носят его на голом теле как магическое средство против всякого зла).
Некоторые охотники накануне охоты шли к кому-нибудь из зажиточных жителей и старались под тем или другим предлогом что-либо взять в долг. Эту вещь обязательно брали с собой в лес, так как верили, что она принесет удачу. Когда же шли на медведя, то старались достать (хотя бы и украсть) кусок хлеба у самого сердитого жителя в селении. Взятый кусок должен был разъярить медведя и выставить его на охотника.
Охотник, не желающий встретиться с медведем, брал с собой золу из печи — общераспространенное средство предохранения себя от ожидаемой опасности или беды. Когда охотник отправлялся не один, а с артелью, он никогда не говорил об этом прямо, а употреблял иносказательный язык, понятный лишь посвященным.
Провизия чаще всего состояла из толстых сушеных колобов из непрокисшего теста, с дыркой посередине для продевания на веревку. Охотник или его отец, реже братья, наполняли кошель этими колобами с солью и маслом. Женщина, как правило, не прикасалась ни к чему, что бралось охотником в лес.
Утром, когда все еще спали, охотник старался, не разбудив женщин, тихо выйти из деревни в лес. Чаще всего шли не по улице, а по гумнам и другим задворкам. Идущие артелью предварительно договаривались о месте схода, а из деревни выходили поодиночке.
По-видимому, всякое животное, перебегавшее дорогу, являлось предзнаменованием несчастья. Нередко в него стреляли не обычным зарядом, а особыми «заговорными» пулями. Эти пули имели небольшой кусочек серебра (например, частицу от серебряной монеты), или же употреблялись пули, бывшие с охотником у Пасхальной заутрени.
По древним верованиям, колдуны умели обращаться в любое животное и, пересекая путь охотнику, ставили между ним и добычей преграду. Но совершенно непоправимым несчастьем была встреча с женщиной, особенно если она несла молоко. Обыкновенно охотник поворачивал домой: удачи все равно не будет. Впрочем, некоторые «спасали» себя от грядущих неудач тем, что становились к женщине спиной и кланялись в другую от нее сторону, при этом говорили: «Я не я, а такой-то». Очевидно этим несчастье обманывалось и переходило на другого человека.
В лесу охотники, стремящиеся быть особо удачливыми, заключали договор с лешим. Некоторое представление об этом обряде дает следующий популярный способ: придя в лес к району охоты, охотник отыскивал пересекающие друг друга тропинки (а еще лучше, если три тропинки сходились). Промышленник три раза выкрикивал слово «леший», а затем, когда лес начинал шуметь, охотник, становясь спиной в сторону, откуда доносился шум, бросал левой рукой через правое плечо кусок хлеба. Этим обрядом будто бы достигались хорошие отношения с лешим.
У карел и зырян существует поверье, что построенная в лесу избушка сгорает в первую же ночь, если она построена па троне лешего. Придя в избушку, карел палкой постукивает по всем доскам на нарах и по каждому углу (говорят, это делается исключительно от змей). Если охотник почему-либо боится спать, то он на ночь кладет топор на порог острием вверх, а портянки вешает сушиться на дверь, так как леший не переносит запаха ношеных портянок.
Прежде карелы доводили число силков до 1000–1500 штук, которые они обходили примерно в три дня. Для того чтобы дичь попадалась лучше, охотники ставили в своем охотничьем районе на перекрестке трех тропинок (в крайнем случае двух тропинок, или около быстро текущего ручья, или у старого толстого дерева) три силка. Кто бы в них ни попался, добыча эта никогда не трогалась и не снималась. До этих силков охотник никогда больше не дотрагивался. В одной сказке говорится: «Раз пожалел охотник добычу, вынул ее из силков лешего, и в ту же ночь его за волосы какая-то сила вытащила из избушки, еле жив остался».
Чтобы добыча не слишком страдала от ворон, лисиц и других хищников, охотник сам пек лепешку из непрокисшего теста, клал ее в какую-нибудь жестяную банку, чтобы не склевали птицы, и вбивал эту банку в самом дальнем углу своего обхода в какой-нибудь полусгнивший пень. За это жертвоприношение леший как бы обязывался защищать силки охотника от нападения хищников.
Большую заботу доставляет охотнику меткость ружья. Для этого он старается найти змею, раздразнить ее, и в тот момент, когда она начинает кусать ружье, охотник должен выстрелить. Такое ружье будто бы приобретало замечательную меткость, выстрел всегда достигал цели.
Этот обычай легко объясним. Змея, которая, по народным поверьям, является символом злости, укусив дуло, делает его «злым», почему и пуля обязательно попадает в добычу.
Соблюдался ряд обычаев и по отношению к капканам. К ним нельзя было притрагиваться голыми руками, а только в шерстяных варежках. Один охотник мне рассказывал, что его дядя, искусный медвежатник, отличался особым умением ставить капканы на медведя. При этом он вел очень строгую жизнь и был холостым. В окрестности все семейные охотники приглашали его ставить капканы.
По возвращении из леса голова, крылья и лапы глухарей обычно относились в часовни. Это связано с лопарским обычаем приносить голову, крылья и лапы добычи в жертву сейтам (каменные груды или скалы, в которых живет дух предка или умершего шамана. — Ред.), чтобы они сделали из них новых животных и послали бы их охотнику в будущем промысле.
Вечером в избушке охотник обязательно выворачивал шкурку чулком, т.е. шерстью внутрь. Этот практический прием связывается с одной сказкой о двух охотниках, которые обдурили своего компаньона — лешего, вывернув шкурки его добычи чулком, тем самым присвоив их себе. Когда леший догадался, что его обманули, он ушел от них, свистнув. При свисте за ним побежали все шкурки, не вывернутые шерстью внутрь. Отсюда, как говорят старики, и пошел обычай переворачивать шкурки чулком.
Во время коллективных охот существует правило всю добычу делить на равные доли по числу участников. Отсюда понятны и стремления охотников составить артель из равных по их охотничьим достоинствам промышленников. Тов. Сидоров в журнале «Коми-Му» за 1926 год сообщает интереснейший факт. Оказывается, у зырян до сих пор существует обычай делить добытого медведя не по числу фактически его убивших, а по количеству людей, пришедших к убитому медведю до момента снятия с него шкуры.
Поэтому если кто-нибудь и придет со стороны, он также сделается пайщиком в добыче. Как противодействие этому охотники теперь накидывают на голову зверя платок, этим они как бы освобождают себя от обязательства принять в пай незваного пришельца. Этот обычай указывает на юридические формы древних коллективных охот, не знавших, как видим, индивидуальной собственности.
Хищничество в виде воровства добычи из чужих силков у карел, как и у зырян, каралось самосудом. И в древнем русском обычном праве мы видим, что должник или виновный перед кем-либо отдавался в полное распоряжение потерпевшего. Еще в начале XIX века пострадавший имел право засаживать должника на неопределенное время в яму.
Иногда хищничество приобретало форму «магического воровства». То есть крали не всю добычу, а лишь по одному глухарю, тетереву, лисице и т.д. Делалось это для того, чтобы вся добыча данного вида перешла к похитителю. Этот прием «увеличения добычливости» народом основан на ложной уверенности, будто виновный перенимает от него тем самым его счастье на данный вид животного.
Вера в подобную кражу счастья перешла даже к земледельцам. Например, у чукчей был обычай делать свою землю более плодородной тем, что они женили парня своего селения на девушке из другого, с плодородной землей. Для этого ночью устраивали свадебный поезд, тихонько доезжали до плодородного поля, вырезывали кусок земли, которую затем рассыпали по своим полям. Чуваши полагали, что этим достигается повышение урожайности полей, а чужое поле делается неплодородным.
Расшифровывая общие запреты карельских охотников, заметим, что к корням глубокой древности относится обычай не стричь ногти и волосы, находясь в лесу. Считается, что волосы и ногти являются частью человека. Поэтому, овладев ими, какой-нибудь колдун или дух приобретает власть над всем существом человека. Это понятие относится к разряду представлений о множественности душ (так называемые парциальные души). В отрезанных волосах и ногтях остается как бы некоторая часть души или вся душа. Подтверждение этому легко усмотреть в обычае обрезать часть копыт и волос у коров, лошадей и прочих животных, которые хранятся владельцем животного, чтобы иметь над ним магическую власть.
Запреты дотрагиваться до ружья и прочих охотничьих принадлежностей относятся к типу тех же представлений. Прикосновением можно колдовать: заговорить ружье или что-либо другое, путем злой силы недоброжелателя испортить душу данного предмета (в глазах суеверного человека каждый предмет имеет свою душу, будь то дерево, камень или какая-нибудь охотничья принадлежность).
По-видимому, к тому же роду понятий относится обычай не подавать кому-либо руки в лесу или с кем-либо бороться. Дескать, злая сила перейдет на неосторожного охотника и, овладев им, испортит его. Уже позднейшая эпоха создала поверье, что леший при договоре жмет руку, поэтому у карельских пастухов есть обычай при обряде договора с лешим надевать на руку шерстяную рукавицу, а на нее длинную соломенную руку.
Таковы в общей сложности суеверья карел при отправке на охоту. В настоящее время большинство из них забыто. Однако в глухих углах средней и северной Карелии все эти понятия живут в памяти стариков. Вряд ли стоит говорить, что описываемое составляет лишь часть той цепи суеверных запретов, которая сковывала промышленников сотни веков.
Нам кажется полезным собрать как можно больше подобных поверий и, расшифровывая их, опубликовать в охотничьем журнале. Некоторые промышленники в охотничьих районах, к сожалению, еще соблюдают ряд поверий. Анализ и выявление причин возникновения того и другого предрассудка поможет отучить их от этих поверий.