Люблю появление ткани когда после двух или трех

Люблю появление ткани,
Когда после двух или трех,
А то четырех задыханий
Придет выпрямительный вздох —
И дугами парусных гонок
Открытые формы чертя,
Играет пространство спросонок —
Не знавшее люльки дитя.

Люблю появление ткани,
Когда после двух или трех,
А то четырех задыханий
Придет выпрямительный вздох —
И так хорошо мне и тяжко,
Когда приближается миг —
И вдруг дуговая растяжка
Звучит в бормотаньях моих

О, бабочка, о, мусульманка,
В разрезанном саване вся —
Жизняночка и умиранка,
Такая большая, сия!
С большими усами кусава
Ушла с головою в бурнус.
О, флагом развернутый саван, —
Сложи свои крылья — боюсь!

Шестого чувства крохотный придаток
Иль ящерицы теменной глазок,
Монастыри улиток и створчаток,
Мерцающих ресничек говорок.
Недостижимое, как это близко!
Ни развязать нельзя, ни посмотреть, —
Как будто в руку вложена записка
И на нее немедленно ответь.

Преодолев затверженность природы,
Голуботвердый глаз проник в ее закон,
В земной коре юродствуют породы,
И как руда из груди рвется стон.
И тянется глухой недоразвиток,
Как бы дорогой, согнутою в рог, —
Понять пространства внутренний избыток
И лепестка и купола залог.

Когда, уничтожив набросок,
Ты держишь прилежно в уме
Период без тягостных сносок,
Единый во внутренней тьме, —
И он лишь на собственной тяге,
Зажмурившись, держится сам —
Он так же отнесся к бумаге,
Как купол к пустым небесам.

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме,
И Гёте, свищущий на вьющейся тропе,
И Гамлет, мысливший пугливыми шагами,
Считали пульс толпы и верили толпе.
Быть может, прежде губ уже родился шопот
И в бездревесности кружилися листы,
И те, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты.

И клена зубчатая лапа
Купается в круглых углах,
И можно из бабочек крапа
Рисунки слагать на стенах.
Бывают мечети живые,
И я догадался сейчас:
Быть может, мы — Айя-София
С бесчисленным множеством глаз.

Скажи мне, чертежник пустыни,
Сыпучих песков геометр,
Ужели безудержность линий
Сильнее, чем дующий ветр?
— Меня не касается трепет
Его иудейских забот —
Он опыт из лепета лепит
И лепет из опыта пьет.

В игольчатых, чумных бокалах
Мы пьем наважденье причин,
Касаемся крючьями малых,
Как легкая смерть, величин.
И там, где сцепились бирюльки,
Ребенок молчанье хранит —
Большая вселенная в люльке
У маленькой вечности спит.

И я выхожу из пространства
В запущенный сад величин,
И мнимое рву постоянство
И самосознанье причин.
И твой бесконечный учебник
Читаю один, без людей —
Безлиственный, дикий лечебник, —
Задачник огромных корней.

Люблю появление ткани когда после двух или трех

Люблю появление ткани,
Когда после двух или трех,
А то четырех задыханий
Придет выпрямительный вздох –
И дугами парусных гонок
Открытые формы чертя,
Играет пространство спросонок –
Не знавшее люльки дитя.

Люблю появление ткани,
Когда после двух или трех,
А то четырех задыханий
Прийдет выпрямительный вздох –
И так хорошо мне и тяжко,
Когда приближается миг –
И вдруг дуговая растяжка
Звучит в бормотаньях моих.

О бабочка, о мусульманка,
В разрезанном саване вся –
Жизняночка и умиранка,
Такая большая, сия!
С большими усами кусава
Ушла с головою в бурнус.
О, флагом развернутый саван, –
Сложи свои крылья – боюсь!

Шестого чувства крохотный придаток
Иль ящерицы теменной глазок,
Монастыри улиток и створчаток,
Мерцающих ресничек говорок.
Недостижимое, как это близко!
Ни развязать нельзя, ни посмотреть, –
Как будто в руку вложена записка
И на нее немедленно ответь.

Преодолев затверженность природы,
Голуботвердый глаз проник в ее закон,
В земной коре юродствуют породы,
И как руда из груди рвется стон.
И тянется глухой недоразвиток,
Как бы дорогой, согнутою в рог, –
Понять пространства внутренний избыток
И лепестка и купола залог.

Читайте также: Как зашить диван из ткани своими руками

Когда, уничтожив набросок,
Ты держишь прилежно в уме
Период без тягостных сносок,
Единый во внутренней тьме, –
И он лишь на собственной тяге,
Зажмурившись, держится сам –
Он так же отнесся к бумаге,
Как купол к пустым небесам.

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме,
И Гёте, свищущий на вьющейся тропе,
И Гамлет, мысливший пугливыми шагами,
Считали пульс толпы и верили толпе.
Быть может, прежде губ уже родился шопот
И в бездревесности кружилися листы,
И те, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты.

И клёна зубчатая лапа
Купается в круглых углах,
И можно из бабочек крапа
Рисунки слагать на стенах.
Бывают мечети живые,
И я догадался сейчас:
Быть может, мы – Айя-София
С бесчисленным множеством глаз.

Ноябрь 1933 – январь 1934, Москва

Скажи мне, чертёжник пустыни,
Сыпучих песков геометр,
Ужели безудержность линий
Сильнее, чем дующий ветр?
– Меня не касается трепет
Его иудейских забот –
Он опыт из лепета лепит
И лепет из опыта пьёт.

В игольчатых чумных бокалах
Мы пьём наважденье причин,
Касаемся крючьями малых,
Как лёгкая смерть, величин.
И там, где сцепились бирюльки,
Ребёнок молчанье хранит,
Большая вселенная в люльке
У маленькой вечности спит.

И я выхожу из пространства
В запущенный сад величин,
И мнимое рву постоянство
И самосознанье причин.
И твой, бесконечность, учебник
Читаю один, без людей –
Безлиственный, дикий лечебник,
Задачник огромных корней.

Источник: О. Э. Мандельштам. Собрание сочинений в 4 т. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1993.

Люблю появление ткани когда после двух или трех

Супер потому всего лишь, что название “Авантюра” я уже применял. Я вообще хочу применить простейший подход к сложнейшему явлению – потому “суперавантюра” очень годится. Правда, то, что я называю простейшим, таковым может не показаться иному. Так простите, иной.

Я исхожу из того, что добыл в разборах ранее (см. тут ): что Мандельштам, помотавшись, так сказать, по мировоззрениям (марксистскому, эсеровскому…) успокоился (остужённый поражением первой русской революции) на том типе идеостиля, который я называю соединением несоединимого. Это – некая гармония. А у Мандельштама она ещё и индивидуально характерная: тихая, умиротворённая. Но. Он оказался под сильнейшим влиянием акмеизма. А это – тип идеостиля экстремистского, ницшеанского. И Мандельштам в него срывался и даже долго пребывал. Новая революция, не сразу, заставила его на 5 лет вообще замолчать (c 1925 по 1930 гг.). И после он опять возродился тихим и умиротворённым, несмотря на полнейшую жизненную неустроенность и неприятие установившейся власти (см. тут ).

Просто это или сложно? – По-моему, достаточно просто.

В игольчатых чумных бокалах

Мы пьём наважденье причин,

Как лёгкая смерть, величин.

И там, где сцепились бирюльки,

Большая вселенная в люльке

У маленькой вечности спит.

Чувствуете вы без всякого предварительного анализа здесь соединение несоединимого?

Если нет, то давайте разберём. Негативное: «чумных”, “крючьями”, “смерть” . Позитивное: «лёгкая”, “Ребёнок”, “люльке”, “спит”.

И образом результирующей от столкновения противоположного гармонии некой, образом гармонии умиротворённой, является строй стихотворения:

«Каждое из четверостиший равно предложению; каждое двустишие представляет собой синтаксическое и реальное единство; таким образом, синтаксическое членение совпадает со стиховым и с реальным” (Ю. Левин. Лексико-семантический анализ одного стихотворения О. Мандельштама. http://wapref.ru/referat_rnabewrnaotryfs.html ).

Теперь можно перейти к следующей простоте об очень сложном – к ницшеанству, которому Мандельштам бывал не чужд. Я ницшеанство назову (да простится мне) тоже типом идеостиля.

Читайте также: Юбки из шерстяной ткани модели

Он связан с невообразимыми для обычных людей вещами – с иномирием неким, похожим несколько на тот свет христианства. Похожесть связана с инерцией мышления. Ницшеанство восстало против христианства, но что-то от него к себе, в иномирие, перетащило.

Ницшеанство – продолжение идеостиля романтизма. Только романтизм был страдательной реакцией на поражение Разума, Просвещения, а ницшеанство – победительно. Оно очень трезво. Оно знает, что миром правит по преимущесту Зло. Ему оттого очень скучно. Оно воспринимает и Добро, и Зло, и их возню друг с другом как суету сует, как мещанскую скуку. Оно выше этого: над Добром и Злом, в неком иномирии, где нет обычных параметров обычного мира. Там нет причинности (отталкивание от скуки, которую вызывает «наважденье причин” ). Там нет времени, нет смерти. Там Вечность и едва ли не актуальная бесконечность (если позволить себе этот математический термин). Этот термин просится из-за отталкивания от потенциальной бесконечности (опять математика). Для оптимистов, обычных людей потенциальная бесконечность – это девиз: “Всегда можно сделать ещё один шаг!”, как бы ни было трудно. Для необычных людей, ницшеанцев, это – непереносимая скука. И художник-ницшеанец рисует эту скучную непереносимость, доводя своего читателя, зрителя, слушателя до такого напряжения предвзрыва, что после взрыва кажется достижимой кажется иная бесконечность – актуальная. Как открыл Кантор, бесконечности тоже подвержены… сложению… С ними можно обращаться вроде как с обычными числами. Так вот НЕДОницшеанцы достижительностью необычного для обычных людей удовлетворены, а ницшеанцы – нет. Они пессимисты. Им – недостижительность ценна. Им даже и недоницшеанец ( «Касаемся крючьями малых”, “бирюльки” ) – мещанин.

Ницшеанец с неницшеанской точки зрения неприятный тип. Которого лучше в жизни не встречать и вообще не знать о его существовании, быть, как «Ребёнок” , да ещё и который «спит”. – Естественно, что с точки зрения ницшеанца и «Ребёнок” , и «спит” – негативны.

Вот Мандельштам и не хочет для себя ни одной из этих крайностей.

Когда после двух или трех,

Придет выпрямительный вздох —

Играет пространство спросонок —

Когда после двух или трех,

Прийдет выпрямительный вздох —

Звучит в бормотаньях моих.

О, флагом развернутый саван, —

Шестого чувства крохотный придаток

Иль ящерицы теменной глазок,

Монастыри улиток и створчаток,

Мерцающих ресничек говорок.

Недостижимое, как это близко!

Ни развязать нельзя, ни посмотреть, —

Как будто в руку вложена записка

И на нее немедленно ответь.

Преодолев затверженность природы,

Голуботвердый глаз проник в ее закон,

В земной коре юродствуют породы,

И как руда из груди рвется стон.

И тянется глухой недоразвиток,

Как бы дорогой, согнутою в рог, —

Понять пространства внутренний избыток

И лепестка и купола залог.

Ты держишь прилежно в уме

Период без тягостных сносок,

Единый во внутренней тьме, —

И он лишь на собственной тяге,

Зажмурившись, держится сам —

Он так же отнесся к бумаге,

Как купол к пустым небесам.

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме,

И Гёте, свищущий на вьющейся тропе,

И Гамлет, мысливший пугливыми шагами,

Считали пульс толпы и верили толпе.

Быть может, прежде губ уже родился шопот

И в бездревесности кружилися листы,

И те, кому мы посвящаем опыт,

Рисунки слагать на стенах.

С бесчисленным множеством глаз.

Ноябрь 1933 — январь 1934, Москва

Отрицающая любое число «задыханий” , приемлющая «выпрямительный вздох” , связность «ткани” (наличие причинности), естественность «парусных гонок” , как «Не знавшее люльки дитя” , и неглубокое знание ( «спросонок”, “бабочка”, “улиток и створчаток” ), а можно и глубокое знание ( «глаз проник в ее закон” ), с радостью, что «Недостижимое, как это близко!”, “Как будто в руку вложена записка” , что можно «Понять” , что всё выходит ( «держится сам” ), словно ты «Шуберт… Моцарт… Гёте” , а «я догадался” .

Читайте также: Кровь жидкая ткань внутренней среды состоящая из

И ведь «порядок восьмистиший, кроме начальных, не установлен ни самим Мандельштамом, ни даже редактирующей его Надеждой Яковлевной” (Wikilivres). То есть части IX и X могут быть спутаны. Тогда после умиротворяющего восьмистишия, разобранного самым первым, мыслима другая, сверхчеловеческая крайность:

И я выхожу из пространства

И твой, бесконечность, учебник

Безлиственный, дикий лечебник,

Тут уже гордое удовлетворение совсем другим, не то, чтоб идеальным («безудержность линий”), не материальным («опыт”) – и то, и то может быть рациональным. Тут уже вообще невесть что: («рву постоянство / И самосознанье причин”). Тут недостижимое, непостижимое («Безлиственный, дикий… учебник”).

И всё – из-за нравственных перипетий Истории, вызвавших в мире и появление, и отвержение ницшеанства. А никакие тут не «квантово-механические и релятивистские идеи” (Там же – Ю. Левин).

Мандельштам Осип — Восьмистишия

Люблю появление ткани,
Когда после двух или трех,
А то четырех задыханий
Придет выпрямительный вздох —
И дугами парусных гонок
Открытые формы чертя,
Играет пространство спросонок —
Не знавшее люльки дитя.

Люблю появление ткани,
Когда после двух или трех,
А то четырех задыханий
Прийдет выпрямительный вздох —
И так хорошо мне и тяжко,
Когда приближается миг —
И вдруг дуговая растяжка
Звучит в бормотаньях моих.

О бабочка, о мусульманка,
В разрезанном саване вся —
Жизняночка и умиранка,
Такая большая, сия!
С большими усами кусава
Ушла с головою в бурнус.
О, флагом развернутый саван, —
Сложи свои крылья — боюсь!

Шестого чувства крохотный придаток
Иль ящерицы теменной глазок,
Монастыри улиток и створчаток,
Мерцающих ресничек говорок.
Недостижимое, как это близко!
Ни развязать нельзя, ни посмотреть, —
Как будто в руку вложена записка
И на нее немедленно ответь.

Преодолев затверженность природы,
Голуботвердый глаз проник в ее закон,
В земной коре юродствуют породы,
И как руда из груди рвется стон.
И тянется глухой недоразвиток,
Как бы дорогой, согнутою в рог, —
Понять пространства внутренний избыток
И лепестка и купола залог.

Когда, уничтожив набросок,
Ты держишь прилежно в уме
Период без тягостных сносок,
Единый во внутренней тьме, —
И он лишь на собственной тяге,
Зажмурившись, держится сам —
Он так же отнесся к бумаге,
Как купол к пустым небесам.

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме,
И Гёте, свищущий на вьющейся тропе,
И Гамлет, мысливший пугливыми шагами,
Считали пульс толпы и верили толпе.
Быть может, прежде губ уже родился шопот
И в бездревесности кружилися листы,
И те, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты.

И клёна зубчатая лапа
Купается в круглых углах,
И можно из бабочек крапа
Рисунки слагать на стенах.
Бывают мечети живые,
И я догадался сейчас:
Быть может, мы — Айя-София
С бесчисленным множеством глаз.

Ноябрь 1933 — январь 1934, Москва

Скажи мне, чертёжник пустыни,
Сыпучих песков геометр,
Ужели безудержность линий
Сильнее, чем дующий ветр?
— Меня не касается трепет
Его иудейских забот —
Он опыт из лепета лепит
И лепет из опыта пьёт.

В игольчатых чумных бокалах
Мы пьём наважденье причин,
Касаемся крючьями малых,
Как лёгкая смерть, величин.
И там, где сцепились бирюльки,
Ребёнок молчанье хранит,
Большая вселенная в люльке
У маленькой вечности спит.

И я выхожу из пространства
В запущенный сад величин,
И мнимое рву постоянство
И самосознанье причин.
И твой, бесконечность, учебник
Читаю один, без людей —
Безлиственный, дикий лечебник,
Задачник огромных корней.

• Свежие записи
  • Балкон в многоквартирном доме: является ли он общедомовым имуществом?
  • Штраф за остекление балкона в 2022: что это и как избежать наказания
  • Штраф за мусор с балкона: сколько заплатить за выбрасывание окурков
  • Оформление балконного окна: выбираем шторы из органзы
  • Как выбрать идеальные шторы для маленькой кухни с балконом