Цветаева земные приметы анализ

Точно гору несла в подоле –
Всего тела боль!
Я любовь узнаю по боли
Всего тела вдоль.

Точно поле во мне разъяли
Для любой грозы.
Я любовь узнаю по дали
Всех и вся вблизи.

Точно нору во мне прорыли
До основ, где смоль.
Я любовь узнаю по жиле,
Всего тела вдоль

Cтонущей. Сквозняком как гривой
Овеваясь, гунн:
Я любовь узнаю по срыву
Самых верных струн

Горловых, – горловых ущелий
Ржавь, живая соль.
Я любовь узнаю по щели,
Нет! – по трели
Всего тела вдоль!

Дата создания: 29 ноября 1924 г.

Анализ стихотворения Цветаевой «Приметы»

Произведение, датированное концом осени 1924 г., написано в особый период жизни автора, за пару месяцев до рождения долгожданного сына. Ощущения непомерной ноши, тяжести, имеющие автобиографические истоки, осложняются трактовкой любви-боли – и физической, и духовной. Мучительное чувство знакомо и даже привычно лирической героине, оно стало естественным, как вид собственных ладоней или звуки имени родного ребенка.

Для организации композиционного строя текста поэтесса привлекает анафору. С помощью стилистической фигуры моделируется ряд признаков, разнообразных, но верных, проверенных опытом примет любви: боль и «близкая» даль, жила и «срыв» звука струны, щель, которая тут же заменяется трелью. Перечисленные лексические средства призваны передать сложное внутреннее состояние субъекта речи.

Еще одна анафора сообщает о конкретном направлении вектора ощущений: чувства, захватывающие лирического субъекта, направлены строго по вертикали, «тела вдоль». Они прижимают к земле, отягощая нелегкую ношу.

Необычно образное наполнение стихотворения. Все телесные и духовные ощущения отождествляются с масштабными природными объектами или явлениями. Боль сравнивается с горой, причем последнюю лирическое «я» несет в подоле, словно могущественная великанша. Даль, способная дистанцировать субъекта речи от близких, подобна бескрайнему полю, открытому всем стихиям. Комплекс оригинальных образов дополняется норой, своеобразным туннелем, прорытым в теле, как в земле. Метафора, уподобляющая артикуляционный аппарат ущельям, также вписывается в ряд иносказаний с «ландшафтной» семантикой. В результате достигается эффект гиперболизации телесного начала, и образ лирической героини ассоциируется с обликом богини земли, праматери живых существ.

Отдельного внимания заслуживает акустическая сторона примет любви. Ощущение «стонущей жилы» напоминает субъекту речи резкие порывы степного ветра, сопровождающие стремительный бег коня древнего кочевника. Обозначая предельное напряжение лирического переживания, автор также привлекает акустический образ – метафорическое изображение искаженного, непривычного звучания доселе «верных струн» души. В этом контексте уместно появление нового мотива: в любви и муках зарождается вдохновение, отзывающееся телесной дрожью, «трелью», взволнованным поэтическим откликом.

Анализ стихотворения Цветаевой Приметы

Двенадцатое стихотворение цикла, наверное, самое неожиданное по содержанию. Ахматовой там, на первый взгляд, вовсе нет. Так почему же это стихотворение включено в цикл?

Руки даны мне — протягивать каждому обе,
Не удержать ни одной, губы — давать имена,
Очи — не видеть, высокие брови над ними —
Нежно дивиться любви и — нежней — нелюбви.

А этот колокол там, что кремлевских тяжéле,
Безостановочно ходит и ходит в груди, —
Это — кто знает? — не знаю, — быть может, — должно быть —
Мне загоститься не дать на российской земле!
2 июля 1916

Вчитаемся в текст. Это внутренний монолог, которому мерность гекзаметра придает особенную интимную выразительность. Героиня предается размышлениям о своем облике и обнаруживает его странность:

Этот пассаж можно толковать так: я открыта для других людей, но не стараюсь сохранять отношения. Я предпочитаю не целовать человека, а окликать его по имени: мне ближе отношения на расстоянии. Я предпочитаю закрывать глаза на происходящее, а не вглядываться в него. Когда узнаю, что меня любят, это вызывает не интерес, а лишь нежное удивление. Но и отсутствие любви не вызывает горечи, а только то же нежное удивление…

Все эти черты создают образ женщины, отрешившейся от мирской суеты, безучастной не только к тому, что происходит вокруг, но и к тому, что имеет к ней прямое отношение.

В чем же причина такого поведения?

Героиня углубляет самоанализ, продолжает присматриваться и прислушиваться к себе. И обнаруживает: всему причиной работа «колокола», который «безостановочно ходит и ходит в груди».

Колокол — метафора сердца героини. Он тяжелее знаменитого московского Царь-колокола, расколовшегося от своей неподъемности, потому, что отлит из чувств поистине вселенской тяжести. Внешняя безучастность — это следствие громадного переизбытка внутренних ощущений, главные среди которых — тревога, тоска, смятение — все те чувства, которые вызывают ничем не утишаемое тяжкое сердцебиение, не оставляя сил для земных радостей.

С таким сердцем трудно жить на свете. И героиня медленно, постепенно, шаг за шагом делает страшное, но неизбежное открытие: «кто знает? — не знаю, — быть может, — должно быть» — ее жизнь на родной земле близится к концу.

Подобный комплекс переживаний и предчувствий мы уже встречали в строках, обращенных к Ахматовой:

Но и чувства цветаевской героини полны драматической силы:

«Кремлевский колокол» — московская примета, дающая связь центрального образа с Цветаевой. Но земля, на которой она «гостит», — российская, а не московская. В той же степени эта земля принадлежит и Ахматовой, «всея Руси / Искупительному глаголу». Можно предположить, что замысел стихотворения объединяет образы Ахматовой и Цветаевой в единую ипостась Поэта. Природа медиума, обостренная восприимчивость, масштабность переживаемых ощущений возлагают на него долг все понять, прочувствовать и сказать за всех. Сознание этого долга и производит впечатление внешней отрешенности, обесценивает сущность привычных проявлений чувств, объясняет безучастность к событиям земной жизни.

Подобная участь выпадает избранным натурам, но ее невыносимая тяжесть — неизбежная причина раннего ухода Поэта. Собственное предчувствие недолгой жизни, как видно из цитируемых стихотворений, Цветаева переносила и на ахматовскую судьбу, и это обстоятельство служит дополнительным доводом для гипотезы, что данное произведение представляет собой двойной портрет Поэтов.

Комментарии к стихотворениям и поэмам Марии Цветаевой. Часть 3. (Цветаева Марина)

Цветаева была дружна с Миндлиным, писала ему доверительные, искренние письма. В 1922 г. она, однако, посвятила цикл «Отрок» Геликону (А. Г. Вишняку, 1895—1943), владельцу русского издательства «Геликон» в Берлине, где вышла ее книга «Ремесло». А. Г. Вишняк впоследствии погиб в фашистском концлагере. Письма Цветаевой к нему 1922 года и единственный его ответ, переписанные ею в тетрадь, хранятся в ЦГАЛИ.

«Пустоты отроческих глаз! Провал ы. ».— Вдох — и огромный выдох.— Э. Л. Миндлин вспоминает, что стихотворение было написано после того, как он «криком своим во сне перепугал и Марину и Алю» («Необыкновенные собеседники», с. 59). Тревожа сон Давидов, II Захлебывался царь Саул.— По библейскому преданию, Саул, мучимый завистью к славе и добродетелям Давида, будущего царя Иудеи, стремился его убить и всюду преследовал.

2. «Огнепоклонник! Красная масть. ».— «. в комнате, освещенной гулом огня в печи, не текли — стояли наши тихие вечера. Я с самого детства пристрастился слушать огонь в печи и чуть ли не в печь окунался лицом. Марина Ивановна подшучивала надо мной, называла «огнепоклонником» («Необыкновенные собеседники», с. 58—59).

3. «Простоволосая Агарь — сижу. ».— Агарь (библ.)— рабыня патриарха Авраама, родившая ему сыча Измаила. По требованию жены Авраама была с сыном изгнана и поселилась в пустыне.

4. «Виноградины тщетно в садах ржавели. ».— В стихотворении использованы мотивы из библейской Песни Песней.

Сивилла и юноша.— Стихотворение озаглавлено в 1940 г.

Маяковскому («Превыше крестов и труб. »).— По свидетельству А. С. Эфрон, это стихотворение Цветаева в Москве читала Маяковскому и «вспоминала, что понравилось» (Зв. 1975, № 6, с. 161). Всю жизнь Маяковский оставался для нее истиной неизменной; всю жизнь хранила она ему высокую верность собрата (там ж е, с. 160— 161). Маяковский же мало зиал творчество Цветаевой, а к тому, что знал, относился скептически. Так, Цветаева была уязвлена его статьей «Подождем обвинять поэтов», где говорилось о «цыганском лиризме» ее книги «Версты» (М. «Костры», 1921) и где автор иронически предлагал читателю предпочесть в этом отношении Сельвинского. Она с горечью писала об этом Пастернаку 21 июня 1926 г. и просила его передать Маяковскому, что у нее есть и другие книги.

Хвала Афродите (1 —4).— Смысл цикла (отречение от земной любви) сознательно противопоставлен его заглавию. В письме Цветаевой к Пастернаку от 10 июля 1926 г. читаем: «. ненасытная исконная ненависть Психеи к Еве, от которой во мне нет ничего. А от Психеи — все. Ревность? Я просто уступаю, как душа всегда уступает телу, особенно чужому — от честнейшего презрения. У меня другая улица, Борис, льющаяся, почти как река, Борис, без людей, с концами концов, с детством, со всеми, кроме мужчин. Я им не нравлюсь, у них нюх. Я не- нравлюсь полу».

1. «Блаженны дочерей твоих, Земля. » — Елисейские поля — по представлениям древних, местопребывание душ умерших.

2. «Уже богов — не те уже щедро ты. » — Венерины, летите, голубки.— Голубь—один из атрибутов Афродиты (Венеры).

3. «Тщетно, в ветвях заповедных кроясь. » — Пояс, мирт — атрибуты Афродиты. Стрелой тупою // Освободил меня твой же сын — Эрот (Амур), бог любви, сын Афродиты; изображался в виде мальчика со стрелами.

4. «Сколько их, сколько их ест из ру к. » — Камень безрукий.— Подразумевается, вероятно, античная статуя Венеры Ми-лосской.

«От гнева в печени мечты во лб у. ».— Р. о. 79.

О р ф е й.— Голова и лира.— См. коммент. к стихотворению «Как сонный, как пьяный. »

Амазонки.— Р. с. 86. Озаглавлено в 1940 г. при подготовке сборника. Амазонки — легендарное племя женщин-воительниц, обитавшее на восточном побережье Черного моря; амазонки не терпели мужчин и выходили в походы под предводительством своей царицы. Тема амазонок занимала творческое воображение Цветаевой. В романтико-психологическом осмыслении эта тема поставлена поэтом в прозаическом «Письме к Амазонке» («Lettre а ГАтагопе», 1932—1934, оригинал по-французски), обращенном к писательнице Натали Клиффорд Барнэ. Под редакционным названием «Моп frere feminin* («Мой женский брат») вышла отдельным изданием в Париже (Mercure de France, 1979). Об одногрудых тех.— По преданию, девочкам-амазонкам выжигали правую грудь, чтобы она не мешала при натягивании лука.

«Не ревновать и неклясть. » — Р. с. 106. Чабров А. А. (настоящая фамилия Подгаецкий; ок. 1888 — ок. 1935)—актер и музыкант, друг композитора Скрябина; впоследствии уехал за границу, мечтая основать собственный театр, но вместо этого перешел в католичество и стал священником. О Чаброве Цветаева писала И. Г. Эренбургу в марте 1922 г. «. умный, острый. прекрасно понимающий стихи, очень причудливый. У него памятное лицо: глаза как дыры, голодные и горячие, но не тем (мужским) — бесовским? жаром; отливающий лоб и оскал островитянина» (Зв. 1975, № 6, с. 150), «Не похорошела за годы р а з л у к и. » — Р. с. 109.О6 ращено к мужу, С. Я. Эфрону.

«Завораживающая! Крест. ».— Р. с. 113.

1-е и 2-е стихотворения — BP, 1922, № 26—27. Цикл из одиннадцати стихотворений посвящен И. Г. Эренбургу (1891 — 1967), с которым Цветаева познакомилась, судя по его воспоминаниям, в 1917 г. «Дружба Марины с Эренбургом была дружбой двух сил,— вспоминает А. С. Эфрон,— причем взаимонепроницаемых, или почти. Марине был чужд Эренбургов рационализм. публицистическая широкоохватность его творчества. как ему — космическая камерность ее лирики, «простонародность». российское, былинное, богатырское начало в ее поэзии вплоть до самой российскости ее языка, к которой он оставался уважительно-глух всю свою жизнь. В дальнейшем взаимная неподвлиянность (не говоря уж об обстоятельствах) разделила их, а вначале— только помогла дружбе стать именно дружбой. Отношение того, давнего, Эренбурга к той, давней, Цветаевой было поистине товарищеским, действенным, ничего не требующим взамен, исполненным настоящей заботливости и удивительной мягкости» (Зв. 1975, № 6, с. 152). В 1960 г. Эренбург отвел воспоминаниям о Цветаевой главу из второй книги своих мемуаров «Люди, годы, жизнь»,

«Знакомец! Отколева в наши стран ы. » — Одно из последних стихотворений, написанных на родине. 11 мая 1922 г. Цветаева с дочерью уехала из Москвы за границу к мужу.

«Есть час на те слова. ».— Первоначально было обращено к А. Г. Вишняку. Этим стихотворением открывается сборник «После России», куда вошли стихи, написанные с 1922 по 1925 г. до отъезда во Францию. Как и тринадцать последующих, написано в Берлине, куда Цветаева приехала 15 мая 1922 г. За два с половиной месяца пребывания в нем она не полюбила Берлина. «Маринин несостоявшийся Берлин. Не состоявшийся потому, что не полюбленный; не полюбленный потому, что после России — прусский, после революционной Москвы — буржуазный, не принятый ни глазами, ни душой: неприемлемый» (Зв. 1975, № 6, с. 159). См. стихотворение «Берлину».

Земные приметы (1—8).— Цикл создан в 1940 г. при подготовке сборника стихов; тогда же Цветаева хотела назвать его «Подруга». Заглавие «Земные приметы», которое она предпочла, повторяет название предполагаемой книги московских записей о 1917—1919 гг. которую Цветаева в 20-е годы тщетно пыталась издать за границей. Однако в данном случае смысл цикла противопоставлен заглавию. Как и вообще в первое десятилетие после приезда за границу, лирика Цветаевой становится все более усложненной, поэт все больше углубляется в себя, в собственные душевные «умыслы» (этим словом Цветаева первоначально намеревалась назвать свою книгу стихов). Все стихотворения цикла первоначально были обращены к А. Г. Вишняку.

2. «Ищи себе доверчивых подруг. ».— В стихотворении выражена много раз встречающаяся у Цветаевой мысль о двух видах любви: земной, олицетворенной в Венере, в Еве, в Елене гомеровской, и духовной, олицетворенной в Психее, «. тела (вкусовые пристрастья наши) бесчеловечны. Психею (невидимую) мы любим вечно, потому что заочное в нас любит—-только душа! Психею мы любим Психеей, Елену Спартанскую мы любим. чуть ли не руками — и никогда наши глаза и руки не простят ее глазам и рукам ни малейшего отклонения от идеальной линии красоты. Психея вне суда — ясно? Елена непрестанно перед суньями» (письмо от 20 июля 1923 г.).

5. «Удостоверишься — повремени. — Не о сокровищнице— Суламифь: Ц Горсточке красной глины.— Суламифь — возлюбленная библейского царя Соломона, который посвятил ей Песнь Песней. Горсточка красной глины — здесь: плоть человеческая (по библейскому преданию, первого человека — Адама — бог создал из праха земного). Первоначальный вариант стихотворения нес иной, по сравнению с окончательным, смысл:

От нишеств и напраслин.

Да, ибо в час, когда придут цари,

Сиротствующее— найдет отца, И даже век не взбросит, Когда придут и розы, и сердца, И лавры на серебряном подносе.

Удостоверишься,— повремени1 — Что, выброшенной на солому, Не надо было ей ни славы, ни Сокровищницы Соломона.

И вместо всех — в маревах дней и судеб —

Мне строящихся храмин —

Я бы хотела так: камень на грудь —

И под голову — камень.

«Некоторым — не закон. » — ПР, с. 15.

«В пустынной храмин е. ».— Логос (греч.) — слово, глагол.

«Неподражаемо лжет ж и з н ь. ».— ПР, с. 17. Первоначально было названо: «Слова на сон». Написано под сильным впечатлением от книги Б. Пастернака «Сестра моя — жизнь» (М. 1922) и послано ему с припиской: «После Сестры моей Жизни». 19 ноября 1922 г. Цветаева писала Пастернаку из Чехии: «Слова на сон». Тогда было лето, и у меня был свой балкон в Берлине. Камень, жара. Ваша зеленая книга на коленях. (Сидела на полу).— Я тогда десять дней жила ею».

Сивилла (1—3).— Начиная с этого цикла и кончая стихотворением «Русской ржи от меня поклон. », все стихотворения написаны в Чехии; Цветаева с семьей переехала туда из Берлина 1 августа 1922 г. Нужда заставляла Цветаеву все время, кроме зимы 1923/24 г. жить в пригородах Праги: деревнях Мокропсы (Дольние и Горные), Новые Дворы, Иловищи, Вшеноры. Несмотря на трудный и нищий быт, Цветаева позднее, во Франции, с благодарностью вспоминала Чехию, ибо именно там она, как никогда (кроме детства, когда жила летом в Тарусе), была приобщена к природе. Образы природы в лирике чешского периода встречаются гораздо чаще по сравнению со стихами других лет (циклы «Сивилла», «Деревья», «Ручьи», «Облака» и др.).

К теме сивиллы Цветаева обращалась не раз (см. стихотворение «Сивилла и юноша»). В данном цикле древняя сивилла, которой Аполлон даровал вечную жизнь, превращена согласно трактовке Цветаевой в высушенный ствол-пещеру, в которой совершается прорицание.

1. «Сивилла: выжжена, сивилла: ствол. ».— Дивному голосу.— «Вот эпиграф к одной из моих будущих книг,— писала Цветаева.— (Слова, вложенные Овидием в уста Сивиллы, привожу на память:) «Мои жилы иссякнут, мои кости высохнут, но ГОЛОС, ГОЛОС— оставит мне судьба!» (имеются в виду строки 152—154 из 14-й книги «Метаморфоз» Овидия).

3. Сивилла — младенцу.— BP, 1926, № 5.

Берегись. — Первоначально называлось «Река». В 1940 Г. Цветаева колебалась между названиями «Берегись. » и «Адам» и выбрала первое. Стихотворение возникло под впечатлением прогулки на чешскую речку Бероунку; об этой прогулке записала десятилетняя дочь Цветаевой Аля: «Мы с Мариной — на реке. По воде идут неизвестно куда полуволны, полурябь. Приближаемся к пенным порожкам, проходим под мостом, где гремит эхо. Сырая тропинка между ив, как коридор. Тихо и осторожно, с камня на камень, подбираемся к какому-то дереву, которое Марина уже заранее любит. через две минуты мы уже сидим на пригорке под ним, на его перекрученных, иссохших седых Kopjwra. Я хочу поговорить с Мариной, но она говорит: «Помолчи, дай послушать воду!» Слушая, мама выкурила две папиросы, полюбовалась на реку, записала отрывки стихов в маленькую тетрадку. » (Зв. 1975, № 6, с. 172—173). В гордый час Трубы — то есть Страшного суда. Скорбит об упавшем ввысь по сей день Давид.— Авессалом, сын царя Давида (библ.) восстал против отца, чтобы овладеть престолом. Спасаясь от преследования, он запутался волосами в ветвях дуба, повис «между небом и землей», был настигнут врагами и убит. Давид горько оплакивал сына.

Деревья (1—9).— «Рожденный ходок», Цветаева совершала много пеших прогулок по горам и лесам Чехии, леса которой — холмистые, поросшие вереском — очень полюбились ей. Включая цикл в ПР, Цветаева посвятила его Анне Антоновне Тесковой (1872—1954), писательнице и переводчице, с которой познакомилась в Праге, по-видимому, в конце 1924 г. Прожившая большую часть отрочества в России, А. А. Тескова тяготела к русской культуре и много лет принимала деятельное участие в работе культурного отдела Чешско-русского содружества. Дружба с Тесковой (после переезда Цветаевой во Францию — эпистолярная) продолжалась вплоть до отъезда Цветаевой в СССР (июнь 1939 г.). Около двух третей сохранившихся писем Цветаевой к Тесковой составили книгу, вышедшую в 1969 г. в Праге (оригиналы хранятся в библиотеке Музея чешской литературы и письменности в Страговском монастыре).

2. «Когда обидой — опилась. ».— Авессалом.— См. ком-мент, к стихотворению «Берегись. ».

4. «Друг и! Братственный сонм. ».— Над сбродом кривизн.— «Я скоро перестану быть поэтом и стану проповедником: против кривизн. 14е: не кочу людей, а не могу людей» (письмо Цветаевой от 9 февраля 1923 г.).

5. «Беглецы? — Вестовые. ».— Саул за Давидом: Смуглой смертью своей.— См. коммент. к стихотворению «Пустоты отроческих глаз! Провалы. » Саул погиб в борьбе с филистимлянами. Он был сильно изранен стрелами и, чтобы не сдаваться врагу, закололся мечом.

7. «Та, что без видения спала. »,— Скала—здесь: гамма оттенков.

Первоначальный вариант стихотворения:

Рассеивающий листву, как свет,

Клен! — Жрец светорожденный!

Лишь богу своему глядящий вслед

Ствола, незыблемого, как псалом.