Многие из нас помнят, как во время горбачевских реформ проводилась борьба с пьянством. Вырубка виноградников, талоны на водку, глупая пропаганда здорового образа жизни – все это приводило к огромным очередям в виноводочных магазинах, а народу в вытрезвителях не становилось меньше.
Люди, живущие вблизи магазинов, где отоваривали массы «зеленым змеем» часто становились свидетелями разных курьезных и смешных случаев. Вот один из таких.
За одним спиртным магазином размещался небольшой уютный парк и туда постоянно ходили любители культурного питья. Но вот беда, их в парке без труда отлавливала милиция и забирала на сутки для профилактических бесед о вреде алкоголя. И все алкоголики знали, что здесь регулярно проводятся рейды, и все равно посещали небольшой кусочек дикой природы.
В один из майских, солнечных дней трое закадычных друзей раздобыли бутылочку «столичной» и отправились распить ее в прохладной тени парка. Но, к сожалению, их мечте не суждено было сбыться. Доблестная милиция как обычно делала рейд по поимки социально-вредного населения.
Тот, кто нес бутыль огненной воды шел посередине и был горд оказанным ему доверием, этим он невольно выделялся от остальных.
Вдруг за их спинами раздался пронзительный визг тормозов милицейского «бобика». Двое друзей бросились наутек, пытаясь уйти от преследования. Хранитель сорокоградусной воды оказался более расторопным. Неподалеку от него стояло засохшее дерево, в дупле которого он незаметно спрятал бутылку. Находчивый алкоголик мастерски вышел из затруднительного положения. Он, вдруг, ни с того ни с сего, стал заниматься зарядкой. Размахивать руками, приседать, отжиматься, не забыл и о беге на месте. На его лице сияла искренняя улыбка спортсмена, обращенная к доблестным стражам правопорядка, у которых создалось впечатление, что в парк пришел любитель спорта и занялся физкультурой.
Милиционеры, не обращая на него особого внимания, промчались мимо. Когда опасность миновала, «спортсмен» достал бутыль и поспешно удалился в неизвестном направлении.
ОБОЗНАЛСЯ
(СТУДЕНЧЕСКАЯ БАЙКА)
Не секрет, что сейчас в студенческих общежитиях живут не только студенты, но и много тех, кто не имеет никакого отношения к университету. Сами студенты называют их – нелегалами. Об этом знают все, но никаких кардинальных мер никто не предпринимает. Видимо нелегалы хорошо платят и руководство университетов, студ-городков и коменданты довольны. Не стало и исключением и одно из общежитий КАИ, где «дружно» и весело жили студенты и нелегалы.
К нам в комнату заселили молодого парня Антона. Он недавно вернулся из «мест не столь отдаленных». Скоро мы познакомились и со всеми его «корешами». Поначалу они нам казались диковатыми, но постепенно мы к ним привыкли. Несколько раз дружки Антона ночевали у нас в комнате. И вот однажды произошел смешной случай.
Антон и его новый друг вечно молодой, вечно пьяный Артур, с желто-зеленым лицом пришли поздно ночью, когда мы уже все спали. Они были навеселе и, вдобавок, курнули «дурман траву». Шумно вели себя, что-то поели и легли спать.
В комнате у нас кровати двухъярусные, я спал наверху и невольно подслушал их ночную беседу и пронаблюдал комическую ситуацию. Так как свободной койки Артуру не нашлось, ему пришлось лечь на кровать Антона, и провести ночь вместе, плечом к плечу. Вскоре друзья захрапели дуэтом. Антон, отвернувшись лицом к стене, обнимал подушку, а Артур под воздействием зелья давно находился во власти грез.
— Гульнара, милая! Ну, давай, чего стесняться. Я хочу поцеловать тебя!
Гульнара – это девушка Антона. Они часто уединялись у нас в комнате.
Наклонив голову вниз, я увидел, как Антон обнимает спящего Артура. Тот начинает морщиться, пытаясь отвернуться. Губы Антона устремились к колючей щеке партнера, одной рукой ночной ловелас продолжал гладить волосатую грудь пьяного и обдолбанного друга.
• Гульнара, ну ты чо!?
Рука медленно скользнула под тонкое одеяло, и было видно, как она стала спускаться все ниже и ниже, остановясь в самом неподходящем месте. Я укусил подушку, чтобы сдержаться от смеха и тем самым не помешать двум влюбленным. Артур, почувствовав нежное прикосновение, расплылся в довольной улыбке, ничто не могло потревожить его сон. Антон уже почти всем своим телом прильнул к нему, шепча банальные комплименты. Потом, вдруг, остановился, замер и, не открывая глаз, задал себе вопрос:
— Странно, что это? Вернее, чье это? Щиплю, а боли не чувствую.
У меня ручьем текли слезы. Подушку еще глубже затолкал в рот, предвкушая кульминацию. Артур поморщился и открыл глаза. Несколько секунд у него
ушло на обработку информации. Потом еще несколько секунд потребовалось для выбора ответа. Глаза округлились и стали похожи на маленькие блюдца. Меня он не видел.
• Эта, ты зачем меня трогаешь? А!?
Антон открыл глаза и ужаснулся.
— Ой! Вот тебе и сюрприз. Перепутал братуха, извини.
Я не выдержал и взорвался от смеха. Проснулись все в комнате.
• Ты что так громко смеешься?- спросил Тимоха- старожил, ему оставался последний год до диплома.
• Да ерунда приснилась, — ответил я.
• Что могло присниться? – буркнул Тимофей.
• Приснилось, что Антон все ночь к Артуру приставал, а тот был и не против.
Внизу два друга молчали, притворившись спящими.
— Ладно, хорош, давайте спать пацаны, — сказал Тимоха и повернулся на бок.
В ту ночь уснуть я уже не мог. Не помню, как встретил утро, но об этом мы больше не говорили.
АППЕТИТ – СТРАШНАЯ СИЛА
(СТУДЕНЧЕСКАЯ БАЙКА)
У нас в общежитии появился новый жилец, здоровый студент Серега, родом с Украины. Природа наделила его большим здоровьем и большим желудком, но обделила здравым рассудком. Он всегда и везде хотел есть. Нам казалось, что он никогда не мог насытить свой двухкамерный желудочный агрегат. Помимо этого его отличала наглость, бескультурие и нахальное поведение.
В свои двадцать с небольшим, он уже отпустил животик, щечки свисали, а второй подбородок напоминал гребень индюка. Его свиные глазки повсюду искали съестное. Он умело пользовался своим угрожающим видом. Наглость его доходила до такой степени, что он мог позволить себе без спроса войти в любую комнату и задать вполне, как ему казалось, нормальный вопрос — Пожрать чо есть, хлопцы? В некоторых комнатах его наглость срабатывала, и он уходил, унося в своем животе халявный обед. Несколько неудачных попыток он делал и в нашей комнате, после чего мы решили, что лучше и проще будет, если наша еда не попадет в поле его зрения.
Как-то раз проснувшись утром, я умылся, почистил зубы и решил приготовить на завтрак овсяные хлопья. Антон тоже решил позавтракать овсянкой. Когда мы залили кипятком хлопья, в комнату залетел вечно голодный брат славянин.
• Хлопцы, это что у вас там, в тарелках? – спросил он.
• Овсянка, сэр! – процедил я сквозь зубы.
Увидев на столе коробку геркулеса, наш большой друг с радостью выскочил из комнаты, успев крикнуть, — Я сейчас со своей тарелкой приду, хлопцы!
Мы с Антоном переглянулись, и у нас обоих одновременно появился план, как проучить и отвадить это большое и ненасытное чудо.
В коробке геркулеса хлопьев оставалось совсем немного, как раз на одну порцию. Антон, не долго думая, высыпал туда полную солонку соли и тщательно перемешал. Как только он это сделал, в комнату влетел долгожданный гость. В одной руке он держал тарелку, которая напоминала небольшой тазик, а в другой словно скипетр, красовалась деревянная ложка, расписанная под Хохлому.
— Да, хлопцы, давненько я овсяночки не хлебал, — пробубнил Серега, и уже через пару секунд заливал хлопья кипятком. Две минуты спустя мы все сидели за столом, и перед каждым из нас стояла тарелка аппетитного горячего геркулеса. Мы положили в кашу сливочное масло, сахар и соль добавили по вкусу. То же самое сделал и Сергей. Щедро посыпал сверху сахар и добавил щепотку соли. Быстро перемешал, и первая ложка, жутко пересоленного геркулеса, отправилась в желудок. Он проглотил ее мгновенно. Причмокнув язычком, Серега довольно улыбнулся. Большая ложка потянулась к большой тарелке, и Сергей, не обращая на нас никакого внимания, стал методично и с равномерной скоростью уплетать геркулес. Мы переглянулись, не поверив своим глазам. Ни один мускул на лице Сереги не дрогнул, даже наоборот, он, как нам показалось, улыбался. Хлюпая кашу, он чавкал, сопел, то, что не попадало в рот, падало на стол. Мы застыли от удивления. Проглотив последнюю ложку, желудок Сергея издал потрясающий звук, мы расценили это как слова благодарности в наш адрес. Он встал и, похлопывая себя по животику, произнес: « Спасибо вам, хлопцы. Хороша кашица, только я это ее пересолил вроде чуть- чуть. Ну, пока, ближе к обеду загляну!»
Мы так и остались сидеть за столом с открытыми ртами, даже не дотронулись до своих порций.
После этого случая нами была произнесена вечно живущая, крылатая фраза — Общага это детский сад по взрослому, выживает здесь только самый голодный!
1
На работе приятель приятелю:
• На прошлой неделе купил своему младшему сыну шоколадный батончик PIKNIK. Потом сильно пожалел.
• Почему?- спрашивает друг.
• Ты знаешь, он его мигом съел, а потом три дня ждал, когда прейдут верблюды и устроят ему праздник.
2
Давка в автобусе. Беспризорный мальчуган пытается вытащить кошелек из кармана пальто толстой, неповоротливой женщины. Рядом стоял пожилой интеллигент, он и заметил воришку. Но, не решаясь поднять шум, наклонившись, вежливо спросил,- Молодой человек, что делает ваша рука в кармане у этой дамы?
Тот, не долго думая, быстро сообразил что ответить.
• Дядя! Неужели ты не видишь, что я ростом невелик, до порочней высоко, а мне держаться не за что. Понимаешь!?
3
Родители уже собирались ужинать, как с улицы вернулся проголодавший сынок.
-Мама, что у нас есть покушать. Я так сильно проголодался, — спросил мальчуган.
• Есть картофельное пюре. Ты с чем будешь с мясом или с маслом?
• С мяслом! – громко крикнул голодный юнец.
4
На классном собрании шло обсуждение одного нерадивого ученика.
• Дима! Ты, почему не сдал макулатуру?- строго спросила Екатерина Ивановна- учительница начальных классов. – Ведь принесли все, только ты один не выполнил столь важное и ответственное поручение, данное тебе школой. Ведь 10кг. макулатуры помогут нашей стране выполнить план по переработке сырьевой бумаги. И вы все сможете писать в чистых тетрадях, а ваши мамы и папы читать свежие газеты. Это так важно для всех. Ты октябренок, будущий пионер! Как ты мог? Что ты скажешь в свое оправдание?
• Вы знаете Екатерина Ивановна у меня дома нет ни одной лишней газеты У меня дома хомячки!
В магазине покупатель спрашивает у продавца:
— Что у вас к чаю, да подешевле?
— Конфеты, шербет, халва, зефир, есть все, что захотите.
— Скажите по секрету, а что у вас несвежее?
— Халва жестковатая, немного залежалась.
— Взвести полкило.
— Но зачем?
— Теща на чай пригласила, а с пустыми руками идти неудобно.
Пятилетний Игорек отличался от сверстников примерным поведением. Дворовые бабушки души в нем не чаяли. Каждая хотела чем-то угостить, потискать, посюсюкаться с ним. Устав от обнимания и надоедливых вопросов, Игорек повернулся, и спокойно сказал:
— Ах, прошу Вас, ну не насилуйте меня и, вообще, ближе к вечеру я злой.
Все дети любят сладкое. Маленькую Дашу эта слабость привела к стоматологу. Когда все благополучно закончилось, врач вывел из кабинета сладкоежку и сказал папе:
— Больные зубки мы залечили, немного пришлось поработать бормашиной, а впредь девочки нужно есть поменьше сладкого.
Папа взял дочку на руки, поблагодарил врача и перед уходом попросил Дашу сказать тете спасибо.
— Этой, что ли? — показывая пальцем на врача, — Еще чего!
Никто не станет спорить о том, что студенты – народ находчивый. Выкрутиться на любом экзамене им пару пустяков. У каждого свои отработанные методы: один берет силой интеллекта и знанием предмета, другой выезжает на зубрежке, третий надеется на удачу, а есть такая категория студенток, которая идет на абордаж, вооружившись только внешними данными. Им нужно просто правильно себя преподнести, очаровать и, пока преподаватель тепленький, робко, с милой улыбкой подсунуть зачетку, такие ниже четверки себя не оценивают.
Одна из таких студенток учится в КАИ. В день экзамена Гузеля пришла в таком виде, что нужно было внимательно присмотреться, чтобы увидеть хоть какую-нибудь одежду на ней. Когда в конце коридора показался экзаменатор, красотка быстрым шагом опередила всех, встала эффектно возле аудитории, с той целью, чтобы этот простофиля в очках лучше ее рассмотрел. Он бросил на нее равнодушный взгляд, запустил всех нас в кабинет и, когда мы рассаживались, сделал объявление:
— Вы пришли на экзамен, а не в ночной клуб. Это ваша работа и внешний вид здесь не менее важен, чем ваши знания. У кого я увидел чуть прикрытые сиськи, попки и пупки выше тройки не поставлю.
Бедняжка была ошарашена. Крыть было не чем. Сидя за последней партой, она попыталась натянуть узенькую маячку вниз, но как только пупок был прикрыт, грудь предательски выдавала себя. Время неумолимо и вскоре ей пришлось держать ответ.
Педагог выполнил свое обещание, она ушла с тройкой в зачетке. На него не подействовали томные взгляды, умное выражение лица, часто не к месту, искренняя улыбка, которая выдавала растерянность, изящные позы – весь ее арсенал оказался холостым выстрелом.
Глядя на растерянное, но все-таки милое личико Гузель, я подумал о том, что красоте, прежде чем спасать мир, нужно для начала спасти саму себя.
УШИ И ЧУВСТВА
Недавно состоялась свадьба моих друзей Саши и Оли. Когда-то мы все вместе добирались до родного университета на автобусе Зеленодольск-Казань. Мой приятель тогда еще не был знаком со своей будущей женой. Произнося тост, я вспомнил, как они познакомились. В то утро мы едва втиснулись в переполненный автобус. Стоять пришлось на ступеньках. Впереди чуть выше нас стояла Оля. Александр вежливо спросил у нее:
— Девушка, скажите, пожалуйста, у вас помада водостойкая?
— А что?
— Боюсь, что вы мне уши испачкаете.
— Скорее в такой давке я вам их просто откушу! – весело рассмеялась она.
Это и стало началом их дружеских отношений.
Вечером, включив телевизор, обязательно увидишь или попсовый концерт, или одних и тех же юмористов. Глядя на все это, складывается ложное ощущение вечного праздника и постоянного веселья, где-то там в первопрестольной. Раз они смеются, так и в стране все нормально. Нас закормили глупыми шутками и стандартными песнями. На эстраде все смешалось. Сегодня юморист он же и пародист, чуть ли не каждый пародист — попсовый исполнитель, а большинство «попсы» — юмористы и пародисты.
Каждый из них, надевая творческую маску коллеги по цеху, убежден, что талантлив на столько, что с легкостью овладеет тонкостями любого жанра. Это делается не от большого таланта, а от повального забега за «зеленью». Что будет нравиться публике, то и станет продаваемым товаром.
Индустрия «развлекаловки» работает как отлаженный механизм. Юмористы и пародисты заставляют нас корчить гримасы пошло говоря о сексе (это идет на ура), высмеивают людские пороки так, что общество не меняется, не избавляется от них, а, гогоча, прощает их себе. Также они, с большим удовольствием, занимаются собственным «пиаром», без конца рассказывая байки друг о друге.
В Древней Руси шутов держали при княжеском дворе и в богатых барских домах, где они развлекали господ и гостей забавными выходками. И в народ они выходили тогда, когда лютый барин доведет крестьян, что мочи уже никакой, почувствует волнение среди крепостных, так тут же праздник и веселье шутовское устраивает.
Добрый барин, веселый барин, — говорили крестьяне, расходясь по домам до следующего раза.
Возле одного из общежитий КАИ стоит несколько контейнеров для пищевого мусора. Здесь полно всякой бродячей живности. Собаки, кошки, вороны, голуби и воробьи, постоянные обитатели халявного общепита
Из всех собравшихся братьев наших меньших, выделялась одна шустрая, крикливая ворона. Она отыскала среди объедков большой сухарь. Отлетев в сторонку, добытчица решилась побаловаться изысканным угощением, но не тут то было. Тюкнула клювом один раз, потом другой – сухарь не поддавался, он лишь отлетал в сторону. Бедная ворона какое-то время гоняла его по кругу и бросила. Птица удачи вернулась обратно. Через минуту сухарь атаковали несколько голубей. Но им также не удалось достичь удовольствия от сытного ужина. Собаки и дворовые коты проходили мимо, не замечая его.
Вскоре вся живность была встревожена грохотанием мусороуборочной машины, которая приехала, чтобы очистить баки. Когда исчез мусор, исчезли и обитатели помойки. Остались несколько воробьев и одиноко лежащий сухарь. Подлетев к нему, они долго копошились вокруг. Потом всей гурьбой потащили сухарь к рядом разлитой луже. Пока сухарь лежал в воде, воробьи весело чирикали и купались. К моему удивлению эти птички невелички оказались намного умнее и находчивее всех остальных птиц и животных. Через несколько минут размокший сухарь был вытащен и съеден воробьями.
СТУДЕНТ ЛЕГКИХ ПУТЕЙ НЕ ИЩЕТ
Студенты твердо верят во множество разных примет и суеверий. Зачастую, правильно выполненный нелепый ритуал становится единственной надеждой на успешную сдачу экзамена. Вот один из таких случаев, когда эти суеверия приводили к маленьким неприятностям самих горе студентов.
Отличница Катя В перед экзаменом по философии решила как следует подготовиться. Вшила не один пятачок, а два, чтобы не попасть под влияние злых сил черной кошки, вечером, просто не пошла гулять. Ближе к полуночи дворовые коты увидели в Катином окне студенческую зачетку, которая пролежала там как минимум час, а в это время отличница раз сто прочитывала студенческие молебны. Больше недели она не причесывалась, и даже утром побоялась умываться. Суеверная Катя составила список запрещенных продуктов перед экзаменом, в который попало все то, что, лежало в холодильнике. По этой причине завтракать она не стала, только попила чай. Посмотрела три раза в зеркало перед уходом, посидела на дорожку и с трепетом отправилась в университет. Перед тем как войти в здание ВУЗа она решилась на последний обряд. В ее сумочке лежало три счастливых автобусных билетика, Катя всегда копила билеты и ела их в нужный момент. Для нее не стало преградой то, что билеты были расписаны разноцветными фломастерами. Водители любят по-своему метить билеты. Проглотив последний билет, Катя вздохнула с облегчением, теперь она, наконец-то, поверила в свои силы и была готова к сдаче экзамена.
Поднимаясь на пятый этаж главного учебного корпуса, суеверная отличница, вдруг, почувствовала резкую боль в животе, от которой согнулась пополам. Ей стало плохо, закружилась голова. Ни о какой сдачи экзамена не могло идти и речи. Оказавшиеся рядом подружки отвели ее в студенческий медпункт, где выяснилось, что Катя отравилась, «счастливыми» билетиками.
Экзамен пришлось сдавать через неделю, который был сдан на отлично. Теперь она понимает, что, идя на любой экзамен нужно быть уверенной только в своих знаниях, а не надеяться на суеверия и глупые приметы.
КАЗИНО ДЛЯ БЕДНЫХ
По улице Баумана возле одного из кафе, изо дня в день пожилая женщина выпрашивает милостыню у тех, кто, пообедав, выходили из дорогого общепита. Расчет ее верен. Увидев как старуха, с дрожью в коленях, протягивает ладонь, рука сытого моментально исчезает в кармане и через секунду крупные купюры переходят от хозяина к немощной.
В тот день я как обычно остановился у киоска, чтобы купить сигарет и увидел эту женщину, которая подошла к очередному сытому клиенту и получила от него государственный казначейский билет в размере 100 рублей. Нищенка, как только получила деньги, тут же исчезла в толпе. Купив сигареты, я неторопливо побрел на работу и на ближайшем перекрестке, на углу столкнулся с той бабкой, которая 5 минут назад играла роль несчастной и одинокой старухи. Теперь она стояла у 5 рублевого игрового автомата, и, с некоторой поспешностью опускала монеты. Жадными глазами она впивалась в мигающие цифры электронной рулетки, надеясь заполучить главный приз. Рядом с ней топтались еще несколько человек. Мальчуган лет 12, решивший поиграть на деньги данные родителями на мороженное. Около него студент, сжимавший дрожащими руками папку с тетрадями, по его глазам было видно, что он проиграл все деньги и остался без обеда. Взрослый мужчина, идущий с работы с получкой, тоже решил проверить фортуну на прочность. У них всех было, что-то общее во взгляде. Мне показалось, что их сознание в тот момент пропускало только одну мысль — Я должен выиграть! Мне должно повести! Но мелькавшие на табло цифры безжалостно разбивали их мечты, опустошая карманы. Жгучая досада перекосила их лица. Мальчонка, опустив последний пятак, расплакался и убежал, студент тяжело вздохнул и опустив голову побрел на учебу, мужчина, выругавшись по полной, решил залить горе на последние деньги в ближайшей пивной. Знакомая бабка забыла про дрожь в коленях, с силой пнула железного рэкетира и вновь отправилась на свое рабочее место. Тут же их места возле автомата заняли другие.
ВЕЖЛИВЫЙ МИЛИЦИОНЕР
На днях в электричке встретился с другом, мы долго не виделись. В вагоне народу было достаточно, но стоять пришлось только нам. Мы спокойно обменивались новостями, никому не мешая. Электричка стала притормаживать, объявили какую-то станцию. Вдруг печень моя и я вместе с ней почувствовали хлесткий, едва терпимый короткий удар. От неожиданности я даже не сразу повернулся. Секунду стоял в неком оцепенении, в чувства меня привел голос, раздавшийся за спиной, — Гражданин в сторону отойди! Обернувшись я увидел хмурое лицо сержанта, глазами он сверлил меня. Взгляд его был поставлен четко. Такие глаза любому внушат чувство вины, даже если ты не причем. Довольный собою и мундиром он вышел.
МАКАРОННЫЙ СПОР
Городским студентам, которых кормят мамы и папы, общежитие кажется праздником свободы взрослой жизни. Они уверены, что в общежитии жизнь легка и нет проблем. Домашним не понять, то, что студенты из казенных домов иногда переживают легкое головокружение от голода, вследствие хронического безденежья, а бытовые неудобства для них уже в порядке вещей. Отсутствие в кармане тяжелой меди и серебра позволяет «общаговским» мыслить шире и легко выходить из любых трудностей.
Здоровый парень-сибиряк, волею судьбы, оказался в Казани- чужом городе, в рядах «общаговских» студентов КАИ. Не рассчитав свой полугодичный бюджет, он остался один в бою с нуждой. Жаловаться, плакать и влезать в долги он не привык. После двух дневной борьбы с голодом, он решился сделать ход конем. В университете, своей группе предложил пари, — «Я Тимофей Петрович съем большую сковороду макарон без соли, кетчупа и котлет». Нашлись те, кто не поверил, ими были приняты условия спора. На свои средства они приобрели килограмм макарон. В общежитии все приготовили. Многие из группы пришли посмотреть на праздник желудка Тимофея. Макароны исчезали с такой скоростью, что все собравшиеся были уверены в том, что сибиряк попросит добавки.
Пари он выиграл, полученное материальное вознаграждение позволяло несколько дней сносно питаться. Как только последние рублики исчезали, Тимофей снова выходил на промысел и искал наивных в других группах. Эта макаронная идея помогла ему продержаться до конца финансового кризиса.
Суеверные приметы в творчестве Н. С. Лескова (фельетон «Старых баб философия» и художественное творчество) Текст научной статьи по специальности « Языкознание и литературоведение»
Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Ильинская Т. Б.
Статья представляет собой анализ поэтики и проблематики фельетона Н. С. Лескова «Старых баб философия», посвященного суеверным приметам . «Суеверные» мотивы творчества Н. С. Лескова рассматриваются в многообразных связях с художественными, публицистическими и фольклористическими трактовками темы народных суеверий у современников и предшественников Лескова.
Похожие темы научных работ по языкознанию и литературоведению , автор научной работы — Ильинская Т. Б.
Superstitious Beliefs in N. S. Leskov’s Art
The article deals with the problems and poetics of superstitious beliefs in N. Leskov’s topical satire «Philosophy of old ladies». Leskov’s motifs of superstitious beliefs are analyzed in versatile connections with art, publicistic and folklore interpretations of the theme » superstitious beliefs » by Leskov’s predecessors and contemporaries.
Текст научной работы на тему «Суеверные приметы в творчестве Н. С. Лескова (фельетон «Старых баб философия» и художественное творчество)»
СУЕВЕРНЫЕ ПРИМЕТЫ В ТВОРЧЕСТВЕ Н. С. ЛЕСКОВА (ФЕЛЬЕТОН «СТАРЫХ БАБ ФИЛОСОФИЯ»
И ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ТВОРЧЕСТВО)
Лесковский художественный мир, в котором столь заметны своеобразно интерпретированные народные верования, не может быть воспринят во всей полноте без уяснения в нем роли суеверных примет. Приметы интересовали как Лескова-художника, так и Лескова-публициста и по-разному отразились в его художественных и публицистических текстах. В данной работе нами предпринимается попытка понять соотношение публицистического и художественного решения названной темы в творчестве писателя.
Суеверным приметам посвящен лесковский фельетон «Старых баб философия», напечатанный в «Петербургской газете» (1866. № 66. 9 марта). Само название фельетона — это не формулировка Лескова, а заимствованное из старинного сонника1 название последнего раздела этой книги: «Старых баб философия, или изъяснение необыкновенных приключений, случающихся в природе человеческой». Однако для современников Лескова заголовок этого фельетона приобретал двоякий смысл, не сводимый к непосредственному цитированию старинной книги, поскольку во второй половине XIX в. выражение «старых баб философия» в русской культуре получило дополнительные семантические оттенки ввиду значительного распространения идей Шопенгауэра. «Философией старых баб» он называл философские системы Гегеля и Шеллинга — тех мыслителей, на идеях которых был воспитан «человек 40-х гг.». Работа Шопенгауэра «Об основе морали», где дается такая уничижительная характеристика Гегеля и Шеллинга, была переведена на русский язык в 1860 г.; если она и не была прочитана Лесковым, то сама формула «философия старых баб», став расхожим выражением, по всей видимости, была известна писателю, поскольку 1860-е годы, когда Лесков вступил на литературно-общественное поприще, были ознаменованы противостоянием «новых людей» и «людей 40-х гг.», которые в своем большинстве были шеллингианцами и гегельянцами. Таким образом, выражение «философия старых баб» во второй половине XIX в. приобретает характер фразеологического единства, в основе которого лежит представление об утрате старых верований и о динамике массового сознания.
Есть ли в фельетоне Лескова какие-либо переклички с новым, «шопенгауэровским», смысловым наполнением рассматриваемого оборота речи? Явных сближений, которые смогли бы проявиться в столь характерной для писателя иронии над значимостью предмета для философствования «старых баб», в лесковском тексте нет. Однако вполне возможно, что бывшая в то время на слуху формула Шопенгауэра каким-то опосредованным образом повлияла на выбранный писателем ракурс для рассмотрения суеверных примет. Действительно, уже в самом начале своего очерка Лесков обозначает тему текучести общественного миросозерцания: «Всякая вещь старится и от долгого употребления изнашивается и меняет фасон. То же самое происходит и с идейными понятиями». Таким образом, суеверные приметы расширительно обозначены как «идейные понятия», которыми жили
© Т. Б. Ильинская, 2009
люди отдаленной эпохи. Старые, оказавшиеся ложными, представления соответствуют ключевому понятию рассматриваемого текста — понятию суеверия, проявлением которого писатель в данном случае считает приметы.
Суеверие, о котором к 1880-м годам было много написано церковными проповедниками, этнографами и публицистами, Лесков понимает как вздорную и нелепую веру, что достаточно далеко от трактовки этого феномена христианскими мыслителями, когда суеверие трактуется как грех отступления от веры, как искушение бабьими «баснями» (2 Тим. 4:4), как «отрицательное религиозное мировоззрение», как проявление оккульти-зации мышления2. Не касаясь тех сфер коллективного сознания, где рождаются суеверия, Лесков подчиняет повествование логике обличения предрассудков и не затрагивает вопросов вероисповедания, в контексте которых соблюдение примет можно интерпретировать как проявление маловерия или даже «двоеверия».
Видя в изменчивости народных поверий доказательство их ложности, Лесков выступает с позиций именно публициста-просветителя, но не ученого, хотя исследовательский подход не чужд лесковской публицистике (см. напр., статьи о скопчестве 1869 г., написанные на основе знакомства с научной литературой по теме сектантства3). Защищаемый Лесковым тезис о «перетолкованиях» примет не был новостью в научной литературе: в трудах фольклористов и этнографов к 1880-м годам уже демонстрировалась зависимость примет от локального и временного фактора. Так, в фельетоне «Старых баб философия» Лесков цитирует примету «Глаз левый если чешется — то радоваться, а правый — то плакать», — как доказательство того, что «приметы встарь вовсе не так примечались, как их ныне примечают». Однако именно в таком диаметрально противоположном по отношению к распространенному толкованию виде примета уже встречалась в научной литературе. Видимо, тема народных суеверий, в отличие, например, от темы старообрядчества, не была тем предметом, который побудил бы Лескова обратиться к истории вопроса, поскольку именно в таком виде эта примета уже встречалась в научной литературе 4.
Любопытной особенностью фельетона «Старых баб философия» является игнорирование гендерной проблематики, хотя для Лескова она всегда представляла интерес. В « Старых годах в селе Плодомасове» (18 695) и «Захудалом роде» (1874), а также в рассказе «Шерамур» (1879) он изображал пожилых женщин как выразительниц народной мудрости, но в то же время ему было свойственно и скептическое отношение к женской религиозности. В фельетоне «старые бабы» фигурируют только в заглавии, в тексте же произошла замена «старых баб» на «старинных людей», причем смысл этого выражения, как будет показано, содержит не только фонвизинские, но и пушкинские коннотации.
Просветительский пафос фельетона «Старых баб философия» обусловлен, в частности тем, что в эти годы писателя волновала тема русского религиозного невежества, проблема незнания «большинством из русских истин своей религии»6.
Посвященный приметам фельетон — это еще одна вариация на тему религиозной непросвещенности православных и в то же время — продолжение давней лесковской темы суеверия, которое в художественном творчестве писателя предстает явлением многоплановым, неоднозначным и не соответствует оценке суеверия у Лескова-публициста («вздор и глупости»). О глубине и сложности художественного осмысления феномена суеверия у Лескова дают представление те эпитеты, которые сопровождают это слово в его художественных текстах. Наряду с преобладающими эпитетами снижающего свойства («языческие суеверия»7, «пустое суеверие»8, «детское суеверие» (VII, 111), «рабострастное суеверие» (IX, 526)), в прозе у Лескова встречается иной образ суеверия, которое почти тождественно
способности поэтически воспринимать мир, одухотворяя его. Так, с положительными коннотациями встречается это слово и в «Несмертельном Головане» — «мечтательное суеверие» (VI, 374), и в «Александрите»: «Если хоть каплю, но искренно суеверить, что в этом камне живет какой-то горный гордый дух, который мыслит и чувствует»9. Слова Лескова как автора рассказа «Дух г-жи Жанлис»: «Я. немного суеверен» ^П,84),—также свидетельство широты семантического диапазона этого слова, которое в данном случае является шутливым обозначением собственной наклонности к мистицизму. Об интересе к суеверию как предмету художественного изображения говорит и одно из эпистолярных признаний писателя, касающееся замысла «Александрита»: «Мне неотразимо хочется написать суеверно-фантастический рассказ» (XI, 291).
Специфика звучания темы суеверия у Лескова-художника обусловлена тем, что в его творчестве совмещаются два противоположных в истории русской литературы подхода к этой теме — как сатирический, так и поэтический. Полтора столетия русской «долесков-ской» литературы демонстрируют смену или сосуществование вышеупомянутых тенденций. Просветительский взгляд на суеверия, в частности на приметы, породил множество произведений сатирического характера, в которых высмеивались предрассудки. Одним из типичных произведений этого плана является комедия «Суеверов, или понедельниками верить не должно» (1826), название которой достаточно полно отражает ее содержание. Эпоха предромантизма с ее тяготением к таинственному, стародавнему вызывает перелом в отношении к приметам, поскольку именно примета пытается установить мистическую связь между явлениями этого мира. Романтизм с его исканием народного духа укрепляет как филологический, так и философский интерес к примете, и вера «предсказаниям луны» идет рука об руку с влечением к «преданьям темной старины». Таинственный язык примет оказывается понятен натурам поэтическим, как это представлено в стихотворении Пушкина «Приметы» (1829): «Мечтанью вечному в тиши / Так предаемся мы, поэты; / Так суеверные приметы/ Согласны с чувствами души».
Весьма сложное освещение примет — смесь любования и иронии — дается в « Сне» Обломова (1849). Наряду с авторскими декларациями о сонной, вялой жизни обломов-цев, где важное место занимала вера в приметы («немые, неясные иероглифы природы», по слову Гончарова), в романе имеется ряд любовно изображенных эпизодов с приме-тами10. С одной стороны, автор декларирует: «Ощупью жили бедные предки наши Смерть у них приключалась от вынесенного перед тем покойника головой, а не ногами из ворот воющую собаку били или сгоняли со двора, а искры от лучины все-таки сбрасывали в трещину гнилого пола»11. С другой стороны, с приметами связана ритуальная и поэтическая сторона жизни Обломовки, поскольку в примете находит себе выражение попытка коллективного приручения неведомого, а также установление связи с миром предков (ср. у Баратынского: «Предрассудок, он обломок / Древней правды — храм упал.»). Применяя слова современного исследователя о роли сказки в Обломовке к бытованию приметы, можно сказать, что примета — «это ощущение тайны и попытка эту тайну объяснить»12. Важно и то, что приметы в Обломовке не являлись регулятором поведения исключительно «старых баб»: «. примету ли соблюсти — во всем этом никто никогда не делал ни малейшей ошибки в Обломовке»13. Вера в приметы трактуется автором как попытка уйти от суровой действительности, найдя прибежище в следовании предписаниям старинной мудрости: «И поныне русский человек среди окружающей его строгой, лишенной вымысла действительности любит верить соблазнительным сказаниям старины.»14.
Эпоха 1860-х годов является временем обостренного интереса к миру народных суеверий. Наряду с исследованиями ученых мифологической школы, стремящихся припасть к родным корням, описав «поэтические воззрения славян на природу», появляются труды обличительного характера, доказывающие, что суеверное сознание народа — это тормоз на пути социального прогресса. Так, А. П. Щапов, многолетний оппонент Лескова по вопросам народной религиозности, писал о необходимости разъяснять народу истоки и нелепость суеверных представлений15. Знамением времени по отношению к приметам является рецензировавшаяся Лесковым16 пьеса А. Н. Островского «Пучина», где примета
о месяце как предвестнике удачи17 становится символом «пучины» — бездны затхлой мещанской жизни, поглощающей героя.
На этом фоне особенно выделяется специфика изображения суеверия, в частности суеверных примет, у Лескова, который стоял к народному миру значительно ближе, чем, положим, Гончаров.
Не ставя себе целью дать полный обзор использования суеверных примет в лесковских текстах, укажем на наиболее характерные ситуации. Во-первых, примета у Лескова может выполнять роль ключа к народному миросозерцанию. Входя в «логику» приметы, автор получает возможность установить некоторое единство миропонимания с народной молвой. Особенно ярко это проявляется в произведениях мемуарного характера, таких как «Несмертельный Голован», «Пугало», «Юдоль». Слово автора причудливо совмещает и давнее детское восприятие события, и его современную оценку. Таким образом, автор в названных произведениях предстает в двух ипостасях — немолодого человека, вспоминающего о прошлом, и ребенка, который верил в приметы так же, как и его деревенское окружение. Такая авторская стратегия охарактеризована А. А. Гореловым как «двоение повествовательных стихий», «искусство «коварной» юмористической подсветки текста интонациями мнимой солидарности с общепринятостями суеверия»18. И действительно, в «Несмертельном Головане» позднейшая, свойственная зрелому человеку, ирония окрашивает изложение народного наблюдения о связи между медвежьим салом и страстной любовью: Голован, «любя Павлу, чтобы ее никто не узнал, — он ей, сонной, помазал брови медвежьим салом . она к Головану привязалась не своею силою. Наши девушки все это знали» (VI, 357). Подобным же образом в «Пугале» столь притягательная для автора-ребенка демонология дедушки Ильи является той «оптикой», сквозь которую вначале увиден Селиван, в том числе и особенности его внешности, по поводу которых были соответствующие недобрые приметы. Так, о родимом пятне Селивана сказано в тонах той же мнимой солидарности: «. у него на лице была красная метинка, как огонь, — а это никогда даром не ставится Однако метка лежала на нем не даром, а до случая (это уж всегда так бывает)» (VIII, 10). И в поздней «Юдоли» зловещие предзнаменования грядущего голода (пропажа теста для « благовещенских просфор», баба-дулеба, просунувшаяся в алтарь) во всех подробностях фиксируются автором, прислушивающимся к нарастанию панических настроений в народе: «Теперь же первый раз приходилось сеять без просфор, а это добра не обещало» (IX, 225). Таким образом, в рассмотренных случаях примета, с которой автор отчасти солидаризируется и над которой в то же время иронизирует, является одним из средств увидеть событие глазами народа. Ирония же обусловлена той нравственной и интеллектуальной дистанцией между позицией автора и народной молвой, с одной стороны, внимающей «доморощенным мастерам черной и белой магии» (IX, 226), а с другой — не способной подняться до величия души Селивана и Несмертельного Голо -вана и потому окружающей их своим баснословием.
Кроме того, приметы придают порой поэтический колорит лесковскому тексту, проявляя себя как почва, где развиваются поэтические наклонности народа. В подобных случаях они становятся предметом высокой авторской оценки: «мечтательное суеверие», «медицинская поэзия» (VI, 374), «поэзия. церковно-бытовой жизни» (VI, 377). Так, народное истолкование двукратного яблоневого цветения в повести «Котин доилец и Платонида» (1867) является предметом поэтизации для автора, повествующем об этом недобром предзнаменовании в тонах возвышенно-лирических: «В тот приснопамятный год, когда во многих местах России перед осенью во второй раз зацвели в садах вишни и яблони и народ запророчествовал по этому явлению великий мор на люди, отошел в вечность Марко Деев, муж встреченной нами в огороде молодицы Платониды Андреевны» (I, 249). Такое бытование и понимание приметы дает возможность ее рассматривать как одну из составляющих национального предания — лесковской «старой сказки», беречь и лелеять которую призывает о. Савелий Туберозов: «Чудная вещь старая сказка! Горе тому, у кого ее не будет под старость! Для вас вот эти прутики старушек ударяют монотонно; но для меня с них каплет сладких сказаний источник. О, как бы я желал умереть в мире с моею старою сказкой» (IV, 152).
Можно отметить случаи еще более глубокого проникновения приметы в художественную ткань: на суеверной примете у Лескова порой строятся целые произведения — «Жемчужное ожерелье», «Острых вещей в дар предлагать не следует», где приметы (дарить жемчуг — к слезам, острые вещи — к ссоре) уже являются предметом не только авторской оценки, но и проявлением иронического начала самого бытия, поскольку в этих рассказах приметы «сбываются», реализуются в сюжете.
Этого богатства смысловых оттенков нет в фельетоне «Старых баб философия», где тема суеверия лишена той глубины, которая присуща лесковскому художественному творчеству. Прежде всего следует сказать об отборе примет для этой газетной публикации. Сатирически изображая верования «старинных людей», Лесков не разграничивает приметы суеверные и приметы «верные», т. е. метеорологические, агрономические, профессионально-трудовые и т. п.19. Кроме того, можно заметить, что для своего фельетона Лесков отобрал и комически интерпретировал наиболее курьезные приметы. К такому выводу можно прийти, сличив фельетон с лесковским экземпляром книги, хранящимся в Орловском литературном музее И. С. Тургенева. Многочисленные пометы «изобличают» Лескова как внимательного читателя этой книги, причем отчеркнутые им приметы20 часто имеют в себе нечто мистическое, «гоголевское». Например, Лесковым отчеркнута в книге следующая примета: «Голоса, в воздухе слышанные, часто предвещают смерть. Особливо тот, кого зовут по имени, не избегнет смерти» (ср. у Гоголя в повести «Старосветские помещики»: «Вам, без сомнения, когда-нибудь случалось слышать голос, называющий вас по имени, который простолюдины объясняют тем, что душа стосковалась за человеком и призывает его, и после которого следует немедленно смерть. Признаюсь, мне всегда был страшен этот таинственный зов»21). Этот гоголевский мотив использован Лесковым в его романе «На ножах», в котором Водопьянов, «мистик и спирит», в споре с Гордановым прибегает к авторитету гоголевского мистического опыта: «. Гоголь слышал час своей смерти все сбылось так, как он слышал»22.
Однако приметы, подобные вышеприведенной, не вошли в лесковский фельетон, в котором слово «вздор» и предшествует веренице народных наблюдений, и завершает ее.
Иронический комментарий Лескова к некоторым приметам дается в этом фельетоне также в тонах «мнимой солидарности»: «Кошку если кто хочет прочно приучить к своему
дому, чтобы она полюбила и никогда не ушла, тот схвати ее за уши и таскай три раза по всей горнице, а потом хвостом потри о печку. Полюбит и никогда не убежит»; «Горох если кипит и прыгает, — отличная примета: значит в доме волшебства нет».
Но все же акцентируемая Лесковым в фельетоне позиция просветителя-публициста, доказывающего то, что «встарь всякого вздора и глупостей было гораздо больше, чем ныне», — совсем не однозначна. Во-первых, лесковские уничижительные декларации в адрес «примет старинных людей» находятся в некотором несоответствии с подробностью изложения примет и пристальным вниманием к обстоятельствам их применения. Во-вторых, авторское обрамление перечня примет обнаруживает противоречия и в оценке примет, вплоть до диаметрально противоположного смысла соседствующих фраз. Например: «У всех народов есть много суеверий, предрассудков и примет. Особенно любопытны и достойны внимания приметы, потому что они без сомнения есть плод старинных наблюдений и философских опытных выводов. Чем менее народ обучен точным и полезным наукам, тем он суевернее.». Как можно заметить, смысловая амплитуда здесь достаточно велика: от скептической оценки примет — к интересу и признанию их значимости, а затем обратно — к явному пренебрежению. Таким образом, наряду с финальной авторской оценкой примет («вздор и глупости») в тексте существует и другая, правда, лишь вчерне обозначенная, когда примета трактуется как «плод старинных наблюдений и философских опытных выводов».
Такое неоднозначное восприятие суеверия характерно и для других публицистических произведений Лескова. Несколько ранее написанная статья «Еврейская грация» также демонстрирует напряженную антиномичность лесковской публицистической трактовки суеверия, по словам писателя, «чрезвычайно неистощимого в своей затейливости у людей всех вер и всех наций»23 (именно «затейливость» суеверия — проявление творящего начала самой жизни и в то же время импульс для художественного его восприятия). В этой же статье речь идет и о сложных истоках суеверных представлений: «Приведенные «забобоны» сочинены не еврейскими бабами, повивающими младенцев, а все эти выдумки суеверия имеют положительное упоминание в трактатах раввинов Рамбама, Ракатана, Бехаия и многих других.».
Фельетон «Старых баб философия», рассмотренный на фоне художественного творчества писателя, позволяет увидеть Лескова-художника и Лескова-публициста в их единстве и противоположности.
Во-первых, фельетон, посвященный приметам, помогает понять позднейшее лесковское творчество: открытое публицистическое выступление писателя на издавна занимавшую его тему проторяло дорогу лесковским художественным текстам нового типа, где дидактизм становится существенным элементом повествования. Несомненна перекличка посвященного приметам фельетона и легенды о «совестном Даниле», включающей такой «педагогический момент»: «Между варварами, как и между крещеными, но непросвещенными людьми есть такие суеверные, которые будто в Бога верят, а сами любят примечать приметы и выводить от них причины вещей по своим догадкам»24. Попутно следует заметить, что в своей византийской легенде Лесков несколько иначе, по сравнению с посвященным приметам фельетоном, трактует суеверия: вера в приметы в «Совестном Даниле» противопоставляется вере в Бога.
Во-вторых, лесковское отношение к приметам, проявившееся в фельетоне «Старых баб философия», обнаруживает еще одну сложность. С одной стороны, наблюдения «старинных людей», как неоднократно цитировалось, — «вздор и глупости»,
но с другой, — они искренне веселят автора, который с удовольствием смакует ситуацию каждой приметы и зачастую находит повод пошутить над ней. Например, после изложенной приметы о встрече с зайцем как дурном знаке, следует иронический комментарий Лескова: «Понятно, что это не относится до биржевых зайцев, встреча с коими имеет иное значение». Даже если в рассматриваемом фельетоне приметы приведены, по лесковскому слову, только «ради смеха и курьеза»25, то, надо согласиться, комическое дарование Лескова нашло в них достойный объект для своего приложения.
Наконец, публицистика, бывшая для Лескова порой вынужденным прибежищем, приоткрывает глубины личности художника — ту область, где идет противоборство «ума» и «сердца». Холодно-насмешливый взгляд Лескова как автора фельетона «Старых баб философия» на приметы контрастирует с теплым чувством художника, для которого вера в приметы была существенным элементом народной религиозности. И действительно, иронический ракурс изображения суеверных примет в фельетоне «Старых баб философия», не был художественным прощанием с этой темой. Наряду с развенчанием приметы в «Совестном Даниле», у позднего Лескова появляются тексты, подобные «Юдоли», в которой нелепые суеверные приметы совершенно не выглядят курьезно. Напротив, это знаки эсхатологичности народного сознания. И автор не столько иронизирует над нелепостью этих предрассудков, сколько старается уяснить многочисленные знамения, признаки и приметы, которые воспринимались как свидетельства приближающегося светопреставления. Таким образом, суеверная примета в мире Лескова может стать тем единственным языком, на котором народ выговаривает предчувствие надвигающейся трагедии.
1 Этот сонник имелся в библиотеке Н. С. Лескова. Полное название книги — «Новый полный и подробный Сонник, означающий пространное истолкование и объяснение каждого сна» (СПб., 1818). Указан в обзоре: Афонин Л. Н. Книги из библиотеки Н. С. Лескова в Государственном музее И. С. Тургенева // Литературное наследство. Из истории русской литературы и общественной мысли 1860-1890-х гг. М., 1977.
2 Флоренский П. А. О суеверии и чуде // Флоренский П. Собр. соч.: В 4 т. М., 1994. Т. 1. С. 55, 68.
3 ЛесковН. С. Полн. собр. соч.: В 30 т. М., 1999. Т .6. С. 437-505.
4Ефименко П. С. Материалы для этнографии русского населения Архангельской губернии // Известия Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. Вып. ХХХ. М., 1877. С. 183.
5 Возможно, прямое отношение к лесковскому изображению женской мудрости и сердечности имеет высоко ценимый Лесковым «Обрыв» И. А. Гончарова (1869), в котором именно «бабушка» является духовнонравственным центром романа. Интересно наблюдение О. В. Рябова над соотношением гончаровской метафоры «Россия-бабушка» с другими гендерными маркировками России («мать», «невеста», «вдова»), представляющими русскость как феминность, см.: Рябов О. В. Матушка-Русь. М., 2001. С. 66-100. Говоря об уподоблении России бабушке (И. А. Гончаров, В. В. Розанов), «в которой те же материнские черты выражены, быть может, еще сильнее, отчетливее» (см.: Рябов О. В. Матушка-Русь. М., 2001. С. 307), О. В. Рябов опирается на сформулированный Юнгом образ бабушки в коллективном бессознательном: «Как мать матери она «больше», чем последняя, на самом деле она „пра-“, или „Великая Матерь“» (ЮнгК Г. Психологические аспекты архетипа матери // Юнг К. Г. Душа и миф: Шесть архетипов. М.; Киев, 1997. С. 239).
6 Лесков Н. С. Жизнь Спасителя мира // Петербургская газета. 1884. № 341. 11 дек. С. 2.
7 ЛесковН. С. Собр. соч.: В 11 т. М., 1958. Т. 9. С. 525. — Далее ссылки на это издание следуют в тексте. Римская цифра обозначает том, арабская — страницу.
8 ЛесковН. С. Собр. соч.: В 12 т. М., 1989. Т. 7. С. 404.
9 ЛесковН. С. Собр. соч.: В 12 т. М., 1989. Т. 7. С. 405.
10 Приведем отрывки из наиболее яркой сцены: «Вдруг Илья Иванович остановился посреди комнаты с встревоженным видом, держась за кончик носа. «Что это за беда? Смотрите-ка! — сказал он. — Быть покойнику: у меня кончик носа все чешется.». — «Ах ты, Господи! — всплеснув руками, сказала жена. — Какой же это покойник, коли кончик чешется? Покойник — когда переносье чешется. Ну, Илья Иваныч, какой ты, Бог с тобой, беспамятный! Вот этак скажешь в людях когда-нибудь или при гостях и — стыдно будет.» «Сбоку, — подхватила Пелагея Ивановна, — означает вести; брови чешутся — слезы; лоб — кланяться; с правой стороны чешется — мужчине, с левой — женщине; уши зачешутся — значит, к дождю, губы—целоваться, усы — гостинцы есть, локоть — на новом месте спать, подошвы — дорога.» (ГончаровИ. А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1953. Т. 4. С. 135-136.)
11 Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1953. Т. 4. С.122.
12 ОтрадинМ. В. «Сон Обломова» как художественное целое // Русская литература. 1992. № 1. С. 13.
13 Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1953. Т. 4. С. 127.
14 Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1953. Т. 4. С. 122.
15 Щапов А. П. Исторические очерки народного миросозерцания и суеверия // Журнал министерства народного просвещения. 1863. № 1. С. 2.
16 Эта ранее неизвестная лесковская статья была атрибутирована И. В. Столяровой. См.: Лесков Н. С. Полн. собр. соч.: В 30 т. М., 1998. Т. 5. С. 773-780.
17 Островский А. Н. Пучина. СПб., 1866. Одна из центральных сцен пьесы, которую Лесков весьма высоко оценил («прекрасное место» — Лесков Н. С. Полн. собр. соч.: В 30 т. М., 1998 Т. 5. С. 671), — встреча двух бывших университетских товарищей, один из которых, женившийся на купеческой дочери и не оправдавший ее надежд на материальное благосостояние, говорит: «У меня есть примета верная. Выхожу я вчера вечером на крыльцо, в руке хлеб, а месяц прямо против меня, я в карман, там серебро, мелочь значит целый месяц (сквозь слезы) и с хлебом и деньгами» Это признание вызывает изумление у его друга и воспринимается как знак интеллектуальной деградации: «Что ты такое говоришь? Друг мой, в уме ли ты?» ( С. 45-46).
18 Горелов А. А. Н. С. Лесков и народная культура. Л., 1988. С. 246-247.
19 Типология примет приводится в кн.: Садова Т. С. Народная примета как текст. СПб., 2003. С. 106-119. («Верным» приметам посвящено стихотворение А. С.Пушкина «Приметы» (1821): «Старайся наблюдать различные приметы. / Пастух и земледел в младенческие леты, / Взглянув на небеса, на западную тень, / Умеют уж предречь и ветр, и ясный день.»).
20 Говоря о Лескове как о внимательном читателе книги примет, следует вспомнить воспоминания Е. И. Борхсениус, навестившей писателя за несколько дней до его смерти с тем, чтобы поделиться благоприятным впечатлением о его портрете работы Серова, экспонировавшемся на XXIII передвижной выставке: «Первое, что меня спросил, было: ,Д рама какого цвета, черная?“ — „Да, черная“, — ответила я, недоумевая, почему это его так заинтересовало, и тут же заметила, что при этом ответе он изменился в лице, замолчал и отвернулся к окну. Я знала, что он верил в народные приметы и подумала: „наверное, это худой знак“ .К несчастью, и примета и предчувствие его на этот раз оправдались» (БорхсениусЕ. И. Мои воспоминания о Николае Семеновиче Лескове // В мире Лескова. М., 1983. С. 348).
21 ГогольН. В. Собр. соч.: В 8 т. М., 1984. Т. 2. С. 27.
22 ЛесковН. С. Полн. собр. соч.: В 30 т. М., 2004. Т. 9. С. 282.
23 Еврейская грация (Вербный день у евреев) // Петербургская газета. 1884. № 265. 29 сент. С. 1.
24 Лесков Н. С. Совестный Данила // Новое время. 1888. № 4286. 3 февр. С. 2.
25 Лесков Н. С. Великопостные аферы. Каталог грехов // Новости и Биржевая газета. 1881. № 50. 24 февр.